Мокрые стены камеры сомкнулись вокруг меня, как могильная плита. Сырость пробиралась под рваную одежду, ледяными пальцами сковывая тело. В полумраке, едва прорезаемом узкой щелью в двери, я различил лишь очертания дряхлого старика, сгорбившегося в углу.

— Добрый день! — произнес я больше от безысходности, чем от злобы.

— День и в самом деле добрый, — прокряхтел старик.

Он словно сливался с каменными стенами, сгорбившись в углу и укутавшись в лохмотья некогда богатой одежды.

Его седые волосы, длинные и спутанные, ниспадали на плечи, сливаясь с плесенью, покрывавшей стены. Морщинистое лицо, изможденное годами и невзгодами, выражало безграничную скорбь и смирение.

Взгляд старика, устремленный в пустоту, был пуст и отрешен. Казалось, он давно покинул этот мир, оставив лишь оболочку, терзаемую воспоминаниями о былом величии.

Сухие, потрескавшиеся губы старика едва шевелились, беззвучно бормоча молитвы или проклятия. Его руки, узловатые и иссушенные, покоились на коленях, словно навсегда сжатые в безмолвной мольбе.

В его глазах, когда он, наконец, оторвал взгляд от пустоты и посмотрел на меня, мелькнуло нечто похожее на сострадание.

— Уж лучше бы вы убили себя, чем дались им в руки, — прохрипел он, его голос был тих, как шелест листвы на ветру. — Здесь тьма поглощает все.

— Убивать себя и сдаваться я не собираюсь! — с жаром ответил я.

Старик улыбнулся, но ничего не ответил.

Камера, вернее, каменный мешок, где я оказался, не предвещала ничего хорошего. Каменный пол, покрытый плесенью, чавкал под ногами, а воздух был густ от запаха тления и безысходности.

Ни скамеек, ни стульев не было, поэтому пришлось сесть на пол.

Я опустился на холодные камни, чувствуя, как озноб пробирает до костей. Мысли путались, а в голове гудело от тишины, нарушаемой лишь каплями воды, падающими с потолка.

Я сжался в комок, стараясь согреться собственным теплом. Мысли метались, как дикие звери в клетке, отчаянно ища выход из этого каменного плена.

— Кто вы? — спросил я хриплым от безмолвия голосом, обращаясь к старику.

Все-таки он был тут больше моего и обладал кое-какой информацией.

Старик медленно поднял на меня глаза, мутные от печали. Ответил:

— Меня зовут Кристоф. Но я — никто, — прохрипел он, его голос был тих, как шелест листвы на ветру. — Просто тень, забытая в этом проклятом месте.

— Сколько же вы здесь? — вырвался у меня вопрос.

Старик задумался, словно пытаясь вспомнить давно ушедшее время.

— Не знаю, — пробормотал он. — Кажется, вечность. Меня просто забыли здесь, как ненужную вещь.

В его словах звучала не горечь, а скорее безразличие, словно он давно смирился со своей судьбой.