Ноги от нахлынувших чувств подкосились, я вцепилась в мощные руки Максимова, обтянутые белой футболкой. Мозг попрощался, все тело от пальцев ног до кончиков волос прострелило током, а низ живота приятно налился тяжестью. Мне еще ни разу в жизни от простого поцелуя не было так волнительно.

Казалось, ощущения эйфории длились всего пару мгновений, но на самом деле мы целовались уже пару минут. Словно путники, блуждавшие в пустыне несколько дней без воды, мы не могли напиться друг другом. И все же нас прервали. Тот самый вредный и скрипучий голос бабы Зины, что проживала в одном с нами подъезде.

— Ишь, бесстыдники, средь бела дня цалуются! Хоть бы постеснялись, а то прям у дверей стоят! Мы в ваши годы только вечерами да тайком миловались, чтоб никто потом в позоре не уличил, а они! — продолжала вещать наша местная «видеокамера». Мы ее иногда с девчонками в шутку между собой так называли. Все из-за того, что она сидела возле подъезда или в квартире у окна и внимательно отслеживала все происходящее во дворе.

Клим, прикрывая меня собой, бочком вывел из-под словесного обстрела нашей соседки.

— Викусик, а давай сегодня на набережную рванем? — тихонько шепнул он мне на ухо.

— Давай, — словно удав перед дудочкой, замерла я, смотря на него во все глаза.

— Я часов в 10 за тобой заеду, успеешь собраться? — уточнил он, доставая телефон из переднего кармана.

— Да, вполне, — краткость — сестра таланта. Ага, сейчас. Краткость — спасение от помахавшего на прощание мозга.

— Тогда до встречи, мне пора, — и еще раз напоследок притянул ближе и поцеловал. Не так мучительно сладко, но прижимая всем телом к себе и показывая, насколько сильно его желание.

Да там не просто желание, там тааакое желание, до сих пор не понимаю, как ширинка выдержала такой напор. Но он отстранился и, чмокнув напоследок в припухшие губы, пошел в сторону машины.

Я же на ватных ногах прошла к подъезду, у которого меня караулила баба Зина.

— Вика, я ведь все папке твоему расскажу. Так и знай, чтоб впредь не повадно было по закоулкам с кем попало обжиматься! — грозила мне эта «чудесная» старушка.

— Баб Зин, мне уже не пятнадцать, что мне ваше «расскажу». Двадцать два перед новым годом исполнилось. Как брат сказал, «давно замуж пора», так что они меня сами на руки жениху сдадут, — весело отозвалась я.

Вот пристала. Знает, зараза, что папа у меня суровый. Сколько раз бегала с докладами о посиделках брата отцу рассказывала, а уж про все остальное и подавно. О том, что с ней в подъезде полицейский живет, всему двору растрепала. Так они своим дружным коллективом бабуленек уже несколько рейдов с докладами к папе делали, весь двор сдавали. Кто машину не так поставил, кто с кем ругался, парней за курением ловили, а кого и с пивом. Все сплетни папе несли, пока он в один раз им всем хвост не накрутил.