— Ну что, душа моя, — она сразу же услышала льстивый голос Кощея. — Настало время дать ответ. Говори, что надумала?
— Нет, — прошептала сестра. — Я не могу…
Василисины башмаки застучали по ступеням, но на звук никто не обратил внимания.
— Доченька, Даринушка, не губи нас! — взмолился отец, и Василиса брезгливо поморщилась: тот, похоже, был мертвецки пьян. — И сама сгинешь, и мы не выкарабкаемся. А так ты ж княгиней станешь! Может, оно и неплохо там живётся, в Навьем-то княжестве?
У Даринки от обиды задрожали губы.
— Папа, ты меня прогоняешь? — голос плаксиво дрогнул.
Василиса поняла, что медлить нельзя — сейчас сестра не выдержит, поддастся на слёзные уговоры батюшки, и тогда пиши пропало.
— Эй ты, Кощей, — крикнула она, расправляя плечи. — Оставь её, пускай дальше себе ломается, ишь, краля выискалась. А вот я бы тебе сказала «да», коли бы ты спросил!
— Доченька⁈ — ахнул отец и навзничь брякнулся с лавки.
Златка бросилась к нему, принялась охать, хлопотать, поднимать. Даринка так вообще раскрыла рот и забыла закрыть. Василиса старалась не смотреть на сестёр — в их глазах ей чудились упрёк, разочарование, даже ненависть.
Мокша растерянно квакнул, прищурился и принялся яростно тереть свои круглые жабьи зенки.
А навий князь, оперев подбородок на костлявый кулак, молча пожирал её взглядом.
Глава пятая Раз невеста, два невеста
— К-как это — «беру обеих»? — пролепетал Неждан Афанасьевич, когда к нему вернулся дар речи. — Не было такого уговору! Где ж это видано, чтобы одному да сразу на двух девицах жениться?
— А ты Кощею-то не перечь! — Мокша стукнул по столу перепончатым кулаком и грозно завращал рыбьими глазами. — Князь сказал: собирай обеих дочерей в дорогу — значит, так тому и быть!
А сам навий правитель улыбнулся, растянув тонкие сухие губы, и молвил ласковым шелестящим голосом:
— Нешто ты, Неждан, неуч какой? А с виду вроде вроде умный мужик. У нас в Нави никому не возбраняется по нескольку жён иметь. А уж мне-то вообще никто ничего запретить не может. Али ты хочешь попробовать?
Василиса никогда прежде не видела отца таким несчастным: у него тряслись коленки, зубы стучали друг о друга, а лицо стало белым как полотно. Купец несколько раз открывал и закрывал рот, потом во взгляде появилась мрачная решимость — какая бывает только перед прыжком с обрыва в воду. В таких случаях обычно говорят: «Или пан, или пропал». Ох, только бы не натворил чего непоправимого…
Она успела вмешаться прежде, чем кто-либо другой раскрыл рот:
— Эй, княже, — с губ сорвался нервный смешок. — Вижу, я тебе по нраву пришлась?