Все это произошло в первый год после Пришествия Системы, и юная мышь желала только одного — прокачаться и переродиться в гуманоидном виде, чтобы всегда быть рядом с ним. И она даже добилась перерождения, хотя видят боги — это было невероятно трудно. Но что может устоять перед силой любви?

Но когда молодая волшебница-демонесса вернулась в родной монастырь Овгон хийд, где она появилась на свет в виде мыши, то узнала, что старый монах умер в прошлом году.

Услышав это, она только упрямо сказала: «Я все равно его найду».

Повернулась и ушла из монастыря — навсегда.

Все остальное в ее жизни — громкая слава воительницы, уход в Верхние Планы, вступление в клан «Желтых шапок» и изучение проблемы переноса сознания — все это было ради него. Все в ее жизни было подчинено одной цели.

Норушка нашла его через пару сотен лет, когда получила невозможное, по общему мнению, умение — научилась восстанавливать цепочку перерождений. Определив, где находится и куда движется действующее воплощение любимого, Норушка начала готовиться к встрече. Для новой жизни нужна была другая личность, поэтому она полностью изменила внешность и взяла новое имя. Именно тогда она назвалась Ларисой — в честь знаменитой питомицы старухи Шапокляк. Лучше было бы, конечно, взять не крысиное, а мышиное имя, но мыши не коты — знаменитых мышей практически нет.

А когда у нее все срослось, и она заполучила Четвертого в свои руки, то узнала, что чувств нет и ему она не нужна.

— Это было очень странно, — смущаясь, рассказывал Четвертый. — Она все время липла ко мне, гладила, щебетала, как мы будем теперь хорошо жить. Даже песни пела.

— Какие еще песни? — вздрогнув, спросила Гуа.

— Я не знаю название, — пожал плечами Четвертый. — Сказала — ее русская подруга когда-то ее этой песне научила. Начало запомнил: «Ты — мое дыхание, утро мое ты раннее, ты и солнце жгучее и дожди. Всю себя измучаю, стану я самой лучшею, по такому случаю ты подожди[1] ».

Гуа окаменела лицом, но Четвертый этого не заметил и продолжал.

— Вообще она хорошая была. Мне ее очень жалко, но что я мог сделать, если нет ничего? Это она меня любила, а я-то нет. Она день ко мне полипла, второй, а потом отстранилась и совсем другим, каким-то уставшим голосом спрашивает: «У тебя хоть что-то внутри на меня отзывается? Ну там — дрожит, натягивается как струна, сосет под ложечкой?». Я ей честно сказал, что вообще ничего. Никак. И у нее как будто лампочку в глазах выключили. Она на меня долго смотрела, странно так. Вроде и не плакала, не всхлипывала, говорила нормально. А слезы из глаз текли.