Генерал Гор уже пытался разогнать бунтарей в то время, когда вы были заняты вопросом Мелоранжа. Он потерпел неудачу. Главари Подснежников расстреляли парламентеров генерала искровыми самострелами. Искровыми, ваше величество! Самострелов было всего несколько, но это в любом случае тревожный знак. Мужики не должны стрелять в имперских генералов. Мужики не должны носить искровое оружие!
Именно поэтому лорд-канцлер Ориджин отнесся к восстанию со всей серьезностью. С двадцатитысячным войском он выдвинулся на север, чтобы преподать бунтарям урок, сокрушить и разогнать их.
Ваше величество, прошу об одном: не вмешивайтесь. Милосердие либо желание славы может подтолкнуть вас к опрометчивым действиям, но поверьте: лорд-канцлер знает свое дело и уладит все наилучшим образом. Мужики надолго потеряют вкус к любого рода бунтам, а ваше правление будет крепким и спокойным.
С наилучшими пожеланиями,
Д. Э.'
Северная птица
Фаунтерра, Дворцовый Остров
В тот день Иона подумала о муже иначе, чем прежде. До сих пор ее мысли, часто касаясь Виттора, неизменно содержали упрек. Ему ли — за скользкую переменчивость, торгашескую выживательную хитрость; себе ли — за недоверие и недолюбовь. Осуждение меняло свою цель, но оставалось всегда. Иона не могла не оценивать: достоин ли Виттор быть ее мужем? Достойна ли она быть хоть чьей-нибудь женой, если настолько неспособна верить и подчиняться супругу?.. Отношения с мужем являлись для нее предметом беспощадного суда.
Но сегодня — иначе. Она проснулась и остро ощутила холод постели рядом с собой. Огромное ложе, заваленное одеялами и подушками, и она, неспособная согреться даже под горою пуха… Замерзшее тело жаждало человеческого тепла — никакое искусственное не годилось на замену. Замерзшая душа просила ласки и заботы. Глуповатой, умильной, живой нежности, на какую не способен ни один северянин. Влюбленного взгляда, видящего не сияние чести, а — ее, худую озябшую девчонку.
Так Иона поняла, что скучает по мужу.
Это чувство распахнуло дверь, и в нее ворвалась череда иных, столь же сильных. Ностальгия по первым месяцам в Уэймаре — безоблачной тогдашней гармонии, светлой безмятежности, никогда не изведанной в Первой Зиме. Жгучая благодарность мужу за его любовь — такую искреннюю любовь к Ионе живой, Ионе сонной, капризной, слабой, непонятной, к Ионе настоящей, без агатовских доспехов. Стыд перед Виттором — как же ужасно, непростительно мало отвечала она на его чувство!
За завтраком ей хотелось плакать от неизбывной нежности и позднего раскаяния. Эрвин, конечно, заметил состояние сестры и спросил. Она ответила: