Я не обращал на них внимания — моя голова занята другим. Я все пытался решить, правильно ли поступил, когда из-за одного ниргала остановил продвижение всего отряда самое малое на несколько дней. По всему выходило, что я делаю глупость — чем быстрее мы все окажемся в Подкове, под защитой стены форта, среди друзей, тем лучше. И если кто-то не может осилить тяжесть дороги — что ж, надо жертвовать малым, чтобы спасти большее. Не правда ли? Я так поступить не смог, хотя и возникла тихая мыслишка привязать больного воина к седлу и продолжить путь, понадеявшись на случай — вдруг не помрет. Кто знает… Хотя, о чем это я? Мне хватило одного взгляда, чтобы отчетливо и ясно понять — заболевший ниргал не перенесет дороги. Умрет самое большее через два дня пути.

Помимо всего прочего, существовала еще одна важная деталь — именно тот воин, что сейчас трясется в ознобе и выкашливает из себя легкие, именно он без раздумий спустился в ледяную воду и вытащил меня на поверхность. Именно тот воин, что сейчас беспомощен как младенец, спас мне жизнь…

И пусть он всего лишь бездумно повиновался приказу, факт остается фактом. Я в долгу перед ним.

* * *

Прошло три полных дня, а ниргалу не становилось лучше. Он все так же неподвижно лежал лицом вверх, покорно глотал наваристый бульон и горький отвар из трав, но толку это не приносило ничуть. Но, по крайней мере, ему не становилось хуже, чего нельзя сказать обо мне.

К рассвету третьего дня я уже был на взводе и с трудом держал себя в руках. Вместо того чтобы двигаться к поселению, мы намертво застряли на этой клятой поляне и, похоже, пробудем здесь еще не меньше пяти или даже семи дней. Проклятье…

Я старался не показывать раздражения остальным членам отряда и пока у меня получалось. Впрочем, дневное время суток пролетало для нас относительно незаметно. Каждому было чем заняться во время вынужденного простоя. Рыжий взял на себя заботу о больном, варил для него наваристый бульон из зайчатины и оленины, для чего-то вываривал еловую кору вместе с хвоей и получившееся варево опять же вливал ниргалу, да и остальных заставил выпить по кружке. Судя по дико перекосившейся физиономии гнома, на вкус варево не из приятных.

Тикса перебирал свою коллекцию камней и выцарапывал на их боках понятные только ему символы, изредка отрываясь от этого занятия для того, чтобы собрать под снегом несколько жидких охапок травы и задать корм лошадям. Животные от такой пищи в восторге не были, но все же жевали, хотя понятно, что долго на этом корме они не протянут.

Ниргалы выполняли всю остальную работу — собирали дрова для костра, ставили силки на заячьих тропах, умудрились подстрелить молодого оленя, чье мясо до сих пор не съедено. Охромевший ниргал вновь щеголял полным доспехом — его ногу я осмотрел и обнаружил, что он умудрился загнать себе под колено обломок ветки, достаточно тонкий, чтобы пройти сквозь сочленение ножного доспеха и звенья кольчуги. Сейчас помеха устранена, рана очищена и залечена, доспехи вернулись на место, опять превращая ниргала в подобие железной статуи.