Я приступил к излечению, сначала распахнув больничную пижаму на груди Банщика, начал двигать камень вокруг сердца, медленно и очень минимально воздействуя на сам орган. Когда я сделал пару кругов вокруг, перешел на область самого сердца, как я понимаю его расположение, то услышал невнятный возглас со стороны врача.
Пришлось отвлечься от управления маной и посмотреть на доктора. Он пристально вглядывается в быстро меняющиеся показания на экранах приборов и возбужденно дышит.
— Есть проблемы? — отвлек я его от наблюдения.
— Показания быстро приходят в норму, от минимальных значений дошли уже до нормальных. Если они останутся такими, значит, что пациент полностью здоров.
— Ну и хорошо, — ответил я.
И, сделав последний круг артефактом, убрал его от грудной клетки Банщика, лежащего с широко открытыми глазами и переживающего всем организмом изменение своего самочувствия.
Через минуту молчания врач заметил:
— Приборы показывают очень хорошие значения.
— Насколько хорошие? — мне уже самому интересно, что я смог сделать с неизлечимо больным сердцем.
— Как у тренированного спортсмена. Только ничего такого не может быть, что-то с приборами случилось, — и он полез проверять само подключение и работу всех многочисленных приборов около специальной койки Банщика.
— Как себя чувствуете? — теперь я спросил пациента, уже покрывшегося испариной на лице, ведь данные изменения происходят в его сердце, и он их хорошо чувствует.
— Не понимаю еще, — пробормотал он.
— Тогда оставляю вас в надежных руках доктора. Уважаемый, вам ведь нельзя сейчас отойти от пациента, поэтому я дойду сам и оставлю халат у дежурной, — обратился я к врачу.
Врач, полностью занятый проверкой приборов и панелей, только кивнул головой. Я помахал рукой Банщику и увидел, как он осторожно поднял свою руку, опутанную датчиками, в ответ.
Саша, конечно, оживленно общается с молоденькими медсестрами, включив все свое обаяние, даже не замечая моего появления. Поэтому я, сняв халат и шапочку, оставляю их на стуле и незамеченным выхожу под теплый ветерок на улицу. Сажусь на скамеечку около входа и сижу рядом с водителем одной из двух скорых, стоящих перед отделением, который напряженно курит сигарету, пуская дым в мою сторону. Я чувствую запах настоящего табака, фасованного в Советском Союзе. В мое время сигареты так уже не пахнут, да еще набиваются они, по слухам, пропитанной разными соусами древесной стружкой, с минимальным количеством табака.
Так я сижу, ожидая, пока вволю наговорится приятель. Отдыхаю, хорошо чувствуя сейчас, что сам сильно перенервничал. Опасался все время, что лечение пойдет не так, а пациента придется оживлять.