— Холодно, — сказала она в потолок, тем же голосом, каким отпускала доли. — Почему так холодно. Лампу уберите.

— Анна, — позвал я. — Вы в операционной. Я Илья. Идёт шестой такт.

— Шестой, — повторила она и нашла меня взглядом. — Да. Отпускаю, целитель, не отвлекайтесь.

Серебряный в изголовье не шевелился, только под закрытыми веками ходили зрачки, как у спящего. Его работу я видеть не мог, мне доставался результат, её накрывало толчками, и каждый толчок он гасил до шёпота.

Цену было видно и без канала, к шестому такту у него по виску шла испарина, к восьмому из левой ноздри сползла первая тёмная капля. Он снял её костяшкой пальца, не открывая глаз, и вернул руку на место.

На девятом такте она закричала. Глухо, сквозь кокон, как кричат сквозь подушку, и слов в этом крике было два, «не надо» и «больше». Лена вела канал ровно, по её лицу текло, руки не дрожали.

— Чисто, — сказала она.

Шипа сняла долю с лап Фырка и ушла в стену.

— Не надо больше, — сказала Анна тихо, уже словами, и посмотрела на меня. — Это не вам, Илья. Это оттуда. Вы работайте. Отпускаю.

— Десятый такт, — сказал я.

Дальше пошло тяжелее, с обеих сторон стола. Толчки шли чаще, промежутки между ними укорачивались и Серебряный гасил каждый. Фырк на столике сипел, держа связь, и между докладами носильщиков успел выдать единственную за ночь реплику не по делу, наверху, мол, светло как днём, старшие развернулись, и рой в коридоры не суётся.

Рой не совался до без четверти четыре.

Голос дежурного ударил по громкой связи поверх всех кривых, и по этому голосу я понял всё раньше слов.

— Штаб операционной! Внешний периметр прорван на северо-востоке! Рой давит массой, старшие связаны боем на площади! Высокий вошёл в мёртвую зону, идёт к зданию!

* * *

Про штурм наверху капитан Балков узнал по звуку вентиляции.

Ровный гул, тринадцать суток стоявший в колодце фоном, дрогнул, просел на полтона и выправился. Наверху здание перешло на резерв. Балков стоял на нижней галерее, у поста, шесть человек караула по ярусам, двое менталистов на площадке у куба, и порядок в колодце был уставной, свет, посты, доклад каждые четверть часа.

Он поднял трубку прямой линии, доложить о просадке, линия не ответила. Ни гудка, ни треска, мёртвая тишина в мембране, и от этой тишины у него по хребту прошёл знакомый, пограничный озноб. Связь в этом здании не падала ни разу за тринадцать суток.

— Внимание по колодцу, — сказал он в переносную станцию, и станция, слава богу, работала. — Готовность один. Связь с верхом потеряна.

Свет начал гаснуть через минуту. Волнами, сверху вниз, ярус за ярусом, сначала погасли прожекторные грозди под потолком, за ними галерея третьего яруса, второго, и темнота спускалась по колодцу.