— Есть ли у Совета возражения по существу параграфа? — спросила Альдо после долгой паузы.

Возражений по существу не было. По существу параграф был безупречен.

— Ратификация переносится, — Альдо произнесла это ровно, но лапа её на кромке ложи сжалась, — до предоставления дополнительных выкладок по колебаниям Искры смертных. Совет благодарит Обвинителя за бдительность.

Змей вежливо склонил голову, собрал свои кольца и утёк с арены так же, как пришёл.

— Хранитель, — Альдо спустилась к нему на арену, когда ярусы опустели, её тихий быстрый голос звучал устало. — Выкладки соберём. Я посажу за них лучших, срок сокращу как смогу. Но ты понимаешь, что «как смогу» на нашем языке, это годы.

— Понимаю, — сказал Ррык. — А ты понимаешь, что на их языке годы, это жизни.

— Понимаю, — сказала Альдо, и на этом разговор кончился, потому что оба были правы, и от этого им было тошно.

Врата на арене стояли открытыми, два столба астрального пламени, уходить в них следовало сейчас, пока злость не остыла, со злостью дорога вниз короче. Ррык медлил.

Он остался стоять у края. Восемьсот лет он ходил среди людей и знал за ними много дурного, но одному он у них так и не научился и не хотел, хоронить живое дело в правильных бумагах. Сегодня он смотрел, как это делают свои.

* * *

Вечером дома Ника тёрла поясницу.

Она делала это всё чаще, третий триместр брал своё, я уже знал наизусть, куда положить ладонь и как повести, чтобы отпустило. Мы сидели на кухне, за окном стояла темень, день заканчивался как обычно, тепло, никуда не надо.

— Штальберг погремушку подарил, — рассказывал я, разливая чай. — Серебряную. С гербом. Полкило весом.

— Врёшь.

— Принесу завтра, взвесишь. Барон сказал, серебро дисциплинирует.

— Этой погремушкой можно дисциплинировать взрослого мужчину, — Ника прикинула и засмеялась. — Убери её пока в шкаф, повыше. До совершеннолетия.

— Слушай, — сказала она потом, глядя в кружку. — А футболист-то наш сегодня тихий. Днём вообще почти не толкался. Я уж заволновалась даже. Обычно он мне к обеду все рёбра пересчитает, а тут тишина.

Во мне дёрнулся профессиональный нерв. Снижение шевелений. Рука пошла к её животу сама, и Сонар уже поднимался во мне привычным движением, секунды, и я буду знать всё…

Уговор. «Никакой магии дома. Пусть всё будет как у людей». Я на полпути остановил Сонар, рука легла на живот просто ладонью, которая ничего не видит.

И под ладонью толкнуло.

— О, — Ника ойкнула и засмеялась. — Проснулся. Прямо в ребро, чувствуешь? Нет, ну ты посмотри на него. Отоспался и давай.

— Чувствую, — сказал я.