Телефон в кармане халата теперь весил как камень.

Шаповалов машинально сунул его поглубже, но чувствовал его каждой клеткой тела. Прямоугольник пластика и металла, который через час, два или три принесет либо спасение, либо конец света.

Не думать. Не представлять, как сейчас Разумовский входит в палату к Мишке. Как готовит шприц. Как набирает в него прозрачную — или мутную? или светящуюся? — жидкость. Как ищет вену на тоненькой, почти кукольной ручке его сына. Вены у Мишки плохие, как у Лены. Тонкие, глубокие, вечно прячутся. Сколько раз медсестры мучились, ставя ему капельницу. Мишка терпел, только нижнюю губу кусал до крови. «Я же будущий лекарь, папа. Должен привыкать».

— Готовим операционную! — рявкнул он, отгоняя мысли. — Женщину первой! Острый холецистит, возможен разрыв!

Работать. Руки должны работать. Мозг должен думать о хирургии, о разрезах и швах, а не о том, как сейчас в ста километрах отсюда в организм его сына вливается смертельно опасный коктейль из шести препаратов и магической субстанции. Как его клетки — каждая из миллиардов — реагируют на это вторжение. Принимают лекарство или отторгают его. Исцеляются или умирают.

Медсестры засуетились. Они уже знали его привычки, его предпочтения, даже настроение умели читать по выражению лица. Сейчас на его лице было написано: «Не задавать вопросов, не лезть, делать свою работу».

Мыть руки. Ритуал, который он выполнял тысячи раз. Вода течет, смывает грязь, кровь, микробы. Но не смывает страх. Мыло пенится, пахнет антисептиком и химией. Жесткая щетка скребет кожу под ногтями, оставляя ее красной и раздраженной. Десять минут. Стандартный протокол. Десять минут, пока его сын, возможно, умирает.

Он намылил руки в пятый раз. Вода была слишком горячей, почти кипяток. Боль помогала сосредоточиться.

Когда Мишка был маленьким — год или полтора — он боялся мыть руки. Вода казалась ему живой, опасной. Плакал каждый раз. Он тогда придумал игру: «Смотри, водичка добрая! Она моет твои ручки, чтобы все плохие микробы убежали!» И Мишка смеялся, плескался, брызгался на него. Теперь микробы были внутри него. И никакая вода их не смоет.

— Лекарь Шаповалов? — молоденькая медсестра держала перед ним стерильный халат. — Вы готовы?

Нет. Я не готов оперировать. Я не готов жить в мире, где мой сын может умереть. Я не готов стать отцом мертвого ребенка. Но я должен.

— Готов.

Халат накинут на плечи как броня. Перчатки натянулись как вторая кожа. Маска закрыла лицо, оставив только глаза. Глаза лекаря, а не отца.

Трансформация. Игорь-отец остался в коридоре, раздираемый болью и страхом. Лекарь Шаповалов вошел в операционную. Холодный, точный, профессиональный. Машина для спасения жизней.