— Вы продолжали стрелять?

Серов помолчал.

— Продолжал.

— Значит, из атаки не выходили.

— Я её завершал. С воздуха границы не видно. Там дым, дороги, одинаковые поля. Ведущий принимает решение по обстановке, а не по карандашной черте на карте.

И правда: на линии фронта не написано, что это линия фронта. Никакой ориентир не держится, когда под тобой горят деревни, а машина идёт четыреста с лишним. Любая комиссия приняла бы такое объяснение и закрыла бы вопрос.

Беда была в том, что я ему не верил.

Он не терял ориентировку. Он всё понимал — и где проходит фронт, и что итальянец уже дымит и до своих дотянет разве что чудом, и что приказ возвращаться был отдан не просто так. Просто в ту секунду ему показалось, что дожать и сбить важнее.

А теперь он стоял передо мной, спокойный, вежливый, и излагал версию, которую невозможно опровергнуть.

Смазливый сукин сын!

— Вы рисковали не только собой и ведомым, — сказал я. — На вашей машине стоит то, что противник получить не должен. Я лично гарантировал это товарищу Сталину.

— Я машину не потерял.

— Сегодня не потеряли. А завтра?

Вокруг стало тихо. Ликование понемногу стихло, механики и лётчики принялись делать вид, что заняты своими делами.

Смушкевич подошёл к нам, когда спор уже мог перейти в ссору.

— Приказ был нарушен, — сказал он Серову. — Это ясно.

Тот сжал губы, но кивнул.

— Но сам приказ был сформулирован плохо, — продолжил Смушкевич, повернувшись ко мне. — «Не пересекать линию фронта» — это понятно на земле, а для боя в воздухе — нет. Лётчик не может каждые пять секунд спрашивать, над чьим п худеть надоолем находится.

— И что вы предлагаете?

— Привязать границу допустимых полетов к ориентирам. Указать конкретные дорога, река, населённые пункты, дальше которых нельзя залетать.

— А если идет бой, и ведомый под ударом? — спросил Серов.

— Тогда выводишь ведомого. После посадки докладываешь, почему пересёк. Но за повреждённым самолётом ради ещё одной звёздочки приказ не нарушаешь.

Серов мрачно пожал плечами.

— Звёздочки мне не нужны.

— Тем легче будет выполнить прямой и недвусмысленный приказ!

На этом спор закончили.

Показательной порки я устраивать не стал. Снимать Серова после первого же успешного боя означало бы доказать лётчикам, что представителю ЦК желание самоутвердиться дороже результатов боя. Но в журнале боевой работы нарушение осталось. И в донесении в Москву ему тоже предстояло оказаться.

Ошибаться можно. Врать — нельзя.

Худо-бедно, но система выдержала первую проверку. Теперь требовалось сделать так, чтобы она не зависела от того, насколько каждый лётчик согласен с приказом.