Вместо этого я слушал управляющего Замком, которому в отсутствие господина Романова пришлось управлять и застольной беседой. В самом начале обеда он представил меня обществу — «Наш новый специалист, трехкратный олимпийский чемпион Иван Федорович Фокс», а потом вёл разговор за главным столом, рассказывая историю замка и поглядывая на меня, показывая, что мне она и предназначена. Итак, Замок строили немецкие военнопленные по приказу комиссара госбезопасности, сиречь генерала Козленко. Архитектор — германский академик Штирнер, истинный ариец, характер — нордический, то есть если уж взялся строить, то строил основательно, не жалея ни соотечественников, ни русских зэков, ни японцев, которых тоже было изрядно. Не жалея, но напрасно и не тираня: глупо сначала из неумехи сделать строителя, а потом сгубить его ни за грош. У строителя должны быть силы работать, заявлял Штирнер, и, как ни странно, пайки заключенных были побольше пайков охранников, а любые попытки перераспределения пресекались. По жалобе Штирнера комиссар Козленко внесудебным волевым решением перевел несколько человек из охраны в заключенные. Воровать перестали.
Замок был задуман, как особое отделение академии наук, этакий академический орден тамплиеров, шарашка на рыцарский манер. В нём должны были жить и ковать оружие победы лучшие умы Советского Союза, а также ученые из Германии и стран, освобожденных от гитлеровской оккупации. Не атомные бомбы и не баллистические ракеты интересовали Козленко, а нечто иное — то ли антигравитация, то ли лучи смерти, а может, и совсем третье, тогда умели хранить тайны. Именно поэтому по окончании строительства заключенных не расстреляли. Что они знали, заключенные? Построен Замок — и только. Мало ли зачем они строятся, замки? Вдруг это всего лишь причуда НКВД? Поэтому строителей перевели на другие строительные объекты.
Другие строительные объекты, впрочем, тоже были очень секретными, и уцелел кто-либо из строителей, нет, ручаться не стоит.
Афанасий Михайлович говорил и о другом, конечно. О многом говорил. Даже о фигурном катании. Но не о феномене «Ф». Хотя феномен «Ф» интересовал присутствующих, и, особенно отсутствующих, пожалуй, больше, чем танцы пары евро-доллар. Безо всяких «пожалуй» больше. Однако говорить о нем было бы бестактнее, нежели обсуждать проблемы ВИЧ-инфекции. Или нет? Некоторые газеты вместо определения «Феномен Ф» придумали другое, более броское: «СПИД олигархов».
Но если за столом о нём не говорили, то думали все. Мне так кажется. Потому что у меня феномен «Ф» из головы не выходил с тех пор, как господин Романов позвонил мне — сам! не через секретаря! — и спросил, не хочу ли я «поработать с дочкой».