— А второй? — сквозь зубы процедил Кросетти.
— А второй вариант — мы в понедельник утром несём заявление в суд по банкротствам. Ваши счета арестуют в тот же день. Десять тысяч ваших сотрудников по всей стране в одночасье окажутся на улице — наборщики, репортёры, редакторы, все. А мы по итогам банкротства всё равно заберём нужное — недвижимость по всем городам, типографии, товарные знаки, архивы. Только заберём через суд, с молотка. Распродадим за бесценок — и с лихвой отобьём всё, что вложили в скупку ваших долгов, включая ваш хвалёный дисконт. Вы проиграете в любом случае, Кросетти. Разница лишь в том, проиграете вы тихо и с достоинством — или громко, с треском, пустив по миру десять тысяч семей. Выбирайте.
Тут уж и Кросетти на миг потерял своё каменное самообладание, а Херст-младший разразился новой порцией угроз и ругани — что засудит, что поднимет прессу, что дойдёт до Верховного суда, что мы ещё пожалеем. Пустое. Слова загнанного зверя, который скребёт когтями по стенкам захлопнувшейся клетки.
Мы поднялись. Разговаривать больше было не о чем — всё, что нужно, я сказал.
— До понедельника, господа, — кивнул я. — Десять утра. Подумайте на досуге. И посоветуйтесь с женами.
Я внимательно посмотрел на Кросетти. От него все будет зависеть.
И мы вышли, оставив их там, наверху, наедине с их прекрасным видом на Манхэттен и с их погибающей империей.
В лифте, когда двери сомкнулись, Хьюз впервые за весь день ухмыльнулся почти по-человечески.
— К понедельнику, — проговорил он негромко, глядя на бегущие цифры этажей, — они попросят оставить им долю. Маленькую. Процентов пять, десять — чтоб сохранить лицо. А остальное отдадут. За твои два доллара. — Он хмыкнул. — Вот увидишь. Так всегда кончается. Гордятся, кричат, грозят — а потом торгуются за клочок.
Я молча смотрел на закрытые двери лифта и думал, что он, скорее всего, прав.
Глава 12
Эстер приехала в субботу, без звонка.
Хэнк сообщил, что внизу, в вестибюле «Плазы», меня спрашивает какая-то мисс Херст, и я, признаться, не сразу поверил. А потом велел пропустить.
Она вошла — и я не сразу её узнал. Прежней Эстер, холёной, породистой, сияющей, будто сошедшей с глянцевой обложки, не было. Точнее, была, но другая. Она коротко подстриглась — совсем коротко, по последней итальянской моде, что как раз входила в силу, открыв шею и уши, и от этой стрижки лицо её стало резче, взрослее, беззащитнее. Одета была скромнее прежнего — простое тёмное пальто, никаких фамильных мехов, минимум украшений. Будто нарочно сняла с себя все знаки принадлежности к клану Херстов. Только глаза остались прежними — большие, выразительные, те самые, «оленёнка Бэмби». И сейчас в них стояли слёзы.