Корриган слушал меня, и я буквально видел, как у него отпадает челюсть. Он, привыкший годами оправдываться и выпрашивать, вдруг услышал от начальства «проси больше». Я нажил себе в этом человеке фанатично преданного союзника в одну короткую встречу.
А потом я перешёл к делу, ради которого, помимо прочего, и пришёл сегодня.
Смена владельца Херста, объяснил я Корригану, — это сейчас новость номер один во всей стране. Все газеты конкурентов взахлёб пишут про пирата Миллера, который проглотил вековую империю, лепят из меня чудовище. Так вот, сказал я, давай-ка мы этим воспользуемся. Дадим стране увидеть меня живьём. Не через кривое зеркало чужих передовиц, а напрямую, глаза в глаза. Эксклюзивное интервью нового владельца корпорации — в прямом эфире HTV. Пусть Америка сама посмотрит и послушает, что я за зверь.
Корриган ухватил идею мгновенно — телевизионщик в нём сразу полыхнул азартом. Это же сенсация, это же рейтинг, это же заявка на всю страну: корпорация делает новость о самой себе, из первых уст, в прямом эфире. Мы тут же прикинули формат — вечерний прайм, студия, ведущий, немного публики в зале для живой реакции, что-то вроде вечернего разговорного шоу, в котором я уже участвовал в декабре на другом телеканале. Договорились готовить эфир на ближайший вечер, пока новость горячая, пока вся страна гудит.
Я уходил из полуподвала в приподнятом настроении. За одно утро я обзавёлся и стратегическим активом, ради которого стоило воевать, и преданным человеком, который будет за него драться, и трибуной, с которой я завтра заговорю со всей Америкой напрямую.
Глава 15
Эфир назначили на следующий вечер, в прайм-тайм.
Студия HTV в Нью-Йорке оказалась поменьше, чем у калифорнийской KTLA, — жаркой, тесной. Под потолком гроздьями висели прожекторы, и жар от них стоял такой, что уже через десять минут рубашка липла к спине; недаром, я заметил, гримёр припудривал всех выходящих в кадр так густо, будто готовил к похоронам, — иначе лица бликовали и текли. Громоздкие камеры на резиновых колёсах, толстые, как удавы, кабели по полу, суфлёрских бегущих строк ещё не изобрели, и ведущий держал реплики на картонных карточках. И — главное, всё это шло вживую. Оговоришься, ляпнешь лишнее — вся Америка увидит это в ту же секунду, и назад не отмотаешь.
Меня это, признаться, не пугало, а раззадоривало. Я-то знал про камеру то, чего здесь ещё не знал никто. Знал, что в неё нельзя говорить, как с трибуны, — в неё нужно говорить, как с одним-единственным человеком по ту сторону, тихо, доверительно, будто вы вдвоём на кухне. Знал, что короткая фраза бьёт сильнее длинного периода, что пауза весомее слова, что улыбнуться в нужный момент — половина победы. Всему этому Америка научится ещё только через десятилетия, в эпоху, из которой я пришёл. А я умел это уже сейчас.