– Составьте смету на неделю, – распорядился Хратов.
Неделя? Ляпнул наугад или ему все-таки удалось что-то разузнать? Но ведь не скажет даже под пыткой. А неплохо, между прочим, было бы его попытать… с чувством, толком, расстановкой, – подумал я и поймал себя на том, что заговорил как Лорелея. Слава богу, пока мысленно.
Хратов вновь принялся ворошить бумаги:
– Все, больше не задерживаю.
Мы с Мартой Рудольфовной вышли. В галерее неизвестных предков я остановился под портретом мордатого вельможи в парике и со звездой.
– Марта Рудольфовна…
Экономка приостановилась, ожидая продолжения.
– Видите ли, вышло так, что я оказался без телефона…
Она прервала меня.
– Мобильников здесь нет ни у кого, кроме охраны.
– Как глупо! – сказал я в сердцах. – Это же не секретная лаборатория, не тюрьма…
– Мадам так завела, – произнесла она почти извиняющимся тоном. – Найдут – выгонят без расчета.
– Черт возьми! Как же мне сообщить в театр, что нас не будет на спектакле, что мы влезли в мышеловку и неизвестно когда выберемся? Страшно подумать, какую с нас сдерут неустойку.
Она смотрела на меня со странным выражением, отдаленно похожим на сочувствие строгой учительницы к туповатому ученику.
– Наберитесь терпения, – и удалилась.
А я пошел к Антону. Камера, разумеется, донесла ему, что я направляюсь к наблюдательному посту, – электронный замок на двери щелкнул при моем приближении, и потому я решил, что можно входить без стука.
– Чем могу? – спросил Антон.
– Очень обяжете меня, если разрешите сделать один-единственный звонок по вашему телефону, – сказал я.
– Запрещено условиями контракта.
– Так никто не узнает. Вы не опасайтесь, я не проговорюсь. Могила…
Он спросил недоверчиво:
– Вы что, не в курсе? Или разыгрываете меня? Ладно, проехали… – Он отвернулся назад, к экрану, буркнув: – Чем еще могу помочь?
– Спасибо, этого достаточно, – сказал я, постоял немного, глядя на правый, нижний монитор, на котором сверчки расположились в гроте живописными группами, отчего экран напоминал картину Ватто, а затем вышел.
Замок на двери щелкнул.
Я вернулся к сверчкам. Они, бедные, как-то притихли, потускнели и, казалось, сделались еще меньше росточком. Театр всегда окружал их защитным куполом, внутри которого они чувствовали себя в безопасности. Как и любые актеры, они проводили в театральном здании почти все свое время. По городским улицам передвигались на театральном автобусе, а если пешком, то собирались в группы. Так что были почти изолированы от сложного и опасного мира больших людей.
В глубине души всякого минимала постоянно, как горящая в темноте красная неоновая лампочка, присутствует опасение подвергнуться нападению. Думаю, они, как никто, остро сознают, что в большинстве людей скрывается злая обезьяна, готовая в любую минуту броситься, укусить, выкинуть нечто дикое, разрушительное, бессмысленное… Дай лишь малейший повод. А минималы постоянно дают повод самим фактом своего существования. Они изначально виктимны.