Глава 1
Мимо мясного ряда я пробирался быстро, боком, прикрывшись сумкой и дыша ртом, потому что к вечеру субботы запах там стоит сплошной стеной. Пять шагов, и я буду на улице…
— Сынок! Стой! Куда без хлеба пошёл?
Ашот подловил меня у самого прохода, хотя минутой раньше громоздил ящики, стоя ко мне спиной. За всю осень проскочить не вышло ни разу, и я давно подозреваю, что где-то на затылке у него есть отдельный глаз, приставленный лично ко мне. Пришлось остановиться и сделать лицо человека, который никуда не торопится.
— Держи. — Он оторвал кусок газеты и впихнул мне лаваш прямо в руки. — Внутри сыр. Не спорь!
— Да я и не спорю. — Свёрток я упрятал за пазуху, где он через свитер грел не хуже печки, и заодно отогрел об него пальцы, за день над столиком задеревеневшие вконец. Переспорить Ашота пробовали при мне люди посолиднее, и те с тех пор стали заметно вежливее.
— Худой. — Он оглядел меня сверху вниз и остался недоволен. — Зимой худой это плохо. Мясо надо кушать, а не траву свою.
— Так я траву не ем, я её продаю.
— Продаёт он. У меня тоже трава, между прочим. Кинза, петрушка, всё своё, руками растил. Бабки мимо идут, а к тебе очередь стоит по номеркам.
— Так у тебя кинза, Ашот Варданович, а у меня от давления.
— Ц-ц-ц… Умный какой. Иди уже, темнеет.
Он уже отвернулся к своим ящикам, всем видом показывая, что разговор окончен и обжалованию не подлежит, так что я застегнулся до горла и пошёл дальше.
Темнело и правда всерьёз: в декабре тут смеркается к пятому часу, так что «поздний вечер» на нашем рынке начинается сразу после обеда. Я оглянулся на ряды: травяной уже наполовину стоял в чехлах, у мясного с грохотом роняли жалюзи, а между линиями волокли тележку с размокшим по краям картоном. Колесо у неё через раз застревало в наледи, отчего вся линия слышала, что рынок закрывается. Мне сворачиваться было проще всех, потому что столик свой складной я с октября держу у Ашота в контейнере, за что плачу ему тем, что раз в неделю выслушиваю про его колени.
Тамару Ильиничну я думал обойти по дуге, но глава травяного ряда обошла меня сама.
— Сыночка. Стой.
Она сунула мне в сумку литровую банку, тёмную на просвет, не то смородина, не то черноплодка, а следом бумажный кулёк. Банку я тут же переложил вниз, к мёду, и обложил пакетами, чтобы не звенела всю дорогу, потому что отказываться на этом ряду бесполезно, зато уложить поаккуратнее мне никто не запрещал.
— Малина сушёная. И облепиха. Не мотай мне головой, у тебя лицо серое.
— У меня лицо просто зимнее.
Она оглядела меня с ног до головы, будто перебирала вялый пучок укропа, осталась при своём мнении и заодно поправила на мне воротник.