Поскольку желающих было слишком много, и все хотели получить портреты как можно скорее, то за ними, естественно, выстроилась очередь. Самые нетерпеливые пытались совать деньги. Самые наглые лезли вперед. Были и особо ушибленные на голову типы, которые имели неосторожность мне угрожать. Но таким я из принципа рисовал не портрет, а карикатуру, после чего напоминал, кто у меня «дядя», и делал так, чтобы копии карикатур появлялись в самых неожиданных местах. В уборных, к примеру. На стенах коридоров. На стульях в обеденном зале. И вообще, где мне вздумается. После этого дураки отстали, а остальным я никогда не отказывал.

За всей этой суетой я едва не упустил из виду перемещения его высочества. И когда поток желающих заказать у меня портрет стал угрожающе большим, во всеуслышание, прямо на завтраке, напомнил одной настойчивой леди, что я вообще-то нахожусь при исполнении, потому что закладываю для его величества основу под семейную галерею.

После этого стало полегче, а я снова стал везде и всюду таскаться за наследником престола и еще активнее действовать ему на нервы. Попутно зарисовывал его в самых неожиданных местах и в самые неподходящие моменты его жизни. В той же уборной, задумчивым и печальным. Чистящим зубы, в семейных трусах и с волосатыми подмышками. Выскакивающим из ванной в одной только мыльной пене. Поскальзывающимся на банановой шкурке, аналогом которой здесь служила кожица одного из разновидностей яблока. Падающим в грязь лицом, как в прямом, так и в фигуральном смысле этого слова. Всклокоченным. Обросшим. Взбешенным… каким угодно, но только не таким, каким он каждое утро выходил из своих покоев.

Само собой, я регулярно подкидывал эти зарисовки ему в окно или под дверь. Охотно показывал их Нерту и Зилю, с которыми успел почти сдружиться. «Забывал» на полу в коридоре. Ронял, просто проходя мимо. Но, помимо веселого ржания Зиля и сдержанных смешков Нерта, обычно вознаграждением за мои труды становился звук рвущейся на части бумаги и глухой рык его высочества, который означал, что он нашел очередной «подарочек».

Однажды вечером, пытаясь приклеить на окно кабинета его высочества раздражающе реалистичный набросок, я обнаружил, что внутрь вошла стройная белокурая леди. Леди была незнакомой, но молодой и довольно красивой. В ее руке покачивалась пузатая бутылка и два хрустальных бокала. А еще у нее под платьем оказалось надето роскошное кружевное белье. Причем мне даже усилий не пришлось прикладывать, чтобы его увидеть, поскольку, едва закрылась дверь, леди попросту сбросила платье на пол и шагнула к наследнику престола, изгибая губы в многообещающей улыбке.