Я не выдержал, весь груз вины за Настю, вся ненависть к самому себе вырвались наружу. Я кинулся на Дэна и ударил его первым, удар в живот, потом в висок. Крики, звон бьющегося стекла, топот ног разбегающихся людей. Мы врезались в барную стойку, снося шеренги бутылок.
Я замахнулся для решающего удара, но перед глазами всё поплыло от ярости и тяжелого дыхания. В этот момент Дэн, перехватив инициативу, нанес короткий хук в челюсть.
Мир перевернулся. Мои ноги подкосились. Я падал назад, не успевая выставить руки. Глухой, влажный звук удара затылком об острый край мраморного выступа подиума заставил всех присутствующих вздрогнуть.
Наступила мертвая тишина. Я лежал на полу, глядя в ослепительно яркие люстры тантхауса, но свет быстро мерк.
— Котовский? — голос Лики дрогнул. — Матвей, вставай... Это не смешно.
Она упала на колени рядом со мной, её руки затряслись. Когда она коснулась моей головы и увидела свои ладони, окрашенные в багровый, она закричала.
— Матвей!!! — её визг прорезал тишину. — Дэн, что ты наделал?! Он не реагирует! Вызовите скорую! Кто-нибудь, звоните 103!
Последнее, что промелькнуло в гаснущем мозгу — лицо Насти, уходящей в темноту.
Глава 42
Настя...
Сквозь вязкую пелену сна я услышала какой-то шум. Глухой стук, шорох... В голове, еще не успевшей протрезветь от вчерашнего кошмара, всплыла привычная мысль:
«Матвей опять возится на кухне».
Невольно улыбнулась, не открывая глаз. Сейчас он придет, обнимет, скажет какую-нибудь глупость своим бархатным голосом, и всё будет как прежде. Уже по привычке провела большим пальцем по основанию безымянного. Там, где было моё сокровище — кольцо из тонкой проволоки, которое он скрутил для меня, и которое стало для меня дороже любого бриллианта.
Пусто. Кожа под пальцем была гладкой и холодной. Распахнула глаза, потолок был чужим. Стены — серыми, холодными. Это не квартира, бабушки Матвея, это логово «Танка». Всё вчерашнее обрушилось на меня ледяным водопадом: университетский чат, комментарии, это видео на огромном экране... и лицо Матвея. Его глаза, в которых я искала спасения, а нашла только подтверждение своего позора. На душе стало так тошно и противно, что захотелось вывернуться наизнанку. Я поднялась, чувствуя тяжесть в каждом движении, и вышла на кухню. Стахов уже был там, орудуя кружкой он пил кофе.
— Проснулась? — коротко бросил он
— «Танк»... — я запнулась, прижимаясь к дверному косяку. — Слушай, я... я хотела извиниться. За вчерашнее. За то, что устроила в зале, за Рыжего... и за то, что наговорила тебе. Я была не в себе.