— А ты и есть тот идиот, Матвей! — я ткнула пальцем в его испачканную грудь. — Потому что настоящий ты — это тот, кто скрывает правду, пока она не выстрелит в спину. Ты трус. Ты испугался, что я не пойму? Нет, ты испугался за свой идеальный образ «хорошего парня».
Матвей вдруг замолчал. Его плечи опустились, и я увидела, как в его взгляде что-то надломилось. Он выглядел жалко в этой мокрой рубашке, посреди пустого коридора, под аккомпанемент смеха, который всё еще доносился из столовой.
— Настя... — он заговорил тише, и в его голосе теперь была только неприкрытая боль. — Я не идеален. Далеко не идеален. Но то, что я чувствую к тебе... это единственное настоящее, что у меня есть за долгое время.
— Твоя подруга просто включила свет в комнате, где ты пытался спрятать свой скелет в шкафу. — наконец-то нашла в себе силы посмотреть ему прямо в глаза. — И знаешь что? Там слишком тесно для нас троих.
С силой толкнула его в плечо, и в этот раз он, погруженный в свои мысли, отступил.
Глава 26
Матвей…
Я смотрел на багровые пятна на своей рубашке, и мне казалось, что это не компот, а моя собственная жизнь стекает на пол грязными, липкими струями. Идиот. Какой же я конченый, беспросветный идиот! Я ведь знал, что это рванет. Чувствовал, что ложь, на которой я пытался построить это хрупкое «мы» с Настей, рано или поздно превратится в детонатор.
— Матвей! Постой! — голос Лики в пустом коридоре полоснул по ушам, как пенопласт по стеклу.
Я даже не обернулся. Если бы я посмотрел на неё сейчас, я бы, наверное, просто закричал. Внутри клокотала такая ярость, что челюсти сводило до боли. Пулей вылетел из университета, едва не снеся охранника. Прыгнул в машину, и двигатель взревел, вторя моему внутреннему зверю. Газ в пол. Шины взвизгнули, оставляя на асфальте черные полосы.
«Настя.. Настя… Настя».
Её лицо перед глазами — холодное, разочарованное. Этот взгляд, которым смотрят на что-то мерзкое, случайно обнаруженное под ногами.
Прошло три дня. Три дня моего персонального ада.
Она внесла меня в черный список. Сначала я звонил каждые пять минут, надеясь на чудо. Потом писал в мессенджеры, пока не понял, что и там — стена. В универе её не было.
«Заболела», — передала староста. Я знал, чем она заболела. Мной. Моим враньем.
Вечер четверга застал меня на скамейке в старом парке. В руке — бутылка коньяка, наполовину пустая. Горло обжигало, но этот огонь был ничем по сравнению с тем, что жгло внутри. Я хлестал прямо из горла, чувствуя, как мир вокруг начинает подозрительно качаться.
— Вот ты где. Ну и долго ты собираешься здесь косплеить опустившегося аристократа? — Лика возникла из темноты, как привидение.