— Ты изменился, Дядя ВиктОр. Стал жутким, — снова поежилась она и закрыла грудь рукой, сообразив, наконец, что совершенно голая передо мной.
— Война, Николь, война, — только и нашелся, что ответить я, — Ладно, ты закройся тут. Подожди немного, я сейчас схожу, расчищу дорогу и вернусь. Подбери себе пока-что чего-нибудь из одежды…
— А ты точно вернешься? — жалостливо вскинула глаза она и непроизвольно опять схватилась за мою одежду.
— Вернусь, — в этот раз улыбка получилась нежной и ободряющей.
— Хорошо, — опустила глаза она и с усилием разжала руки, — Я буду хорошей девочкой и подожду тебя здесь.
Я сглотнул, вдруг застрявший, колючий комок в горле и кивнул.
А потом надел на голову шлем убитого гидровца и вышел за дверь.
Глава 17
Освенцим был велик. Чудовищно велик. Пятьсот гектаров! Это очень много.
Чудовищно.
Сидя в камере-лаборатории трудно было себе представить масштабы происходящего вокруг. Чудовищно. Снова повторяю это слово, просто потому, что не могу подобрать другого. У меня вообще со словами получился полный ступор, когда я прорубился через охрану наружу.
Я стоял на подоконнике и смотрел на поля бараков и зданий, уходящих за горизонт, и никак не мог вдохнуть. Дыхание перехватило и не отпускало, пока в глазах не начало темнеть.
Даже Зверь встрепенулся в душе. Он выгибал спину и дыбил шерсть. Это была не ярость. Это был страх.
Даже находясь рядом с фронтом, я не мог представить себе ТАКОГО.
Теперь начинаю немного понимать Эрика Лэншера из саги о мутантах. Чтобы никогда больше не видеть такого, он был готов чуть ли не собственными руками разорвать планету. Лишь бы не видеть этой чудовищной бесчеловечной функциональности. Убить всех самому, сразу, без мучений, но только не допустить появления ЭТОГО.
Песчинка.
Просто песчинка. Именно так я себя чувствовал. Поэтому плюнул и повернувшись, пошел обратно к лаборатории, где осталась Николь. У девочки титановые нервы, если она видела это все, оказалась на разделочном столе Шмидта и рыдала всего три минуты, когда «все вдруг кончилось». Будь я женщиной в подобной ситуации и бился бы в истерике не меньше часа.
Но я мужчина. И ситуация у меня другая.
Я вернулся. Николь сидела уже одетая, я бы даже сказал экипированная (все снятое ей с трупов и надетое на себя снаряжение было подогнано и подтянуто, чувствовалась привычка и сноровка).
Я молча вошел и крепко прижал ее к себе. Она не отстранялась. Лишь через долгую минуту я смог говорить. Хрипло, буквально шёпотом.
— Я не смогу… всех… — снова с трудом сглотнул подступивший комок, — Слишком много для меня… Я сойду с ума… Просто свихнусь.