– Ничего себе, бабы! – первой нарушила тишину Лера. – Выходит, Стас наш, он такой же как мы.

– Покруче любой из нас, – подхватила француженка. – И даже всех вместе взятых.

Из угла кубрика, где стояла вторая двухъярусная кровать, на которой пока в одиночестве спала Сара Мовшан, раздался ее низковатый голос.

– «Зубатка» не о даре командора тебе говорила. Не о силе его. Силу внушения мы все уже видели. Вспомни, как кувыркнулся на ровном полу тот чех. Рейнджер, с Кинг Конга размером. Она говорит: «он такой же как мы», в том смысле что тоже пробирочный. Лабораторный. Вот почему он нас так понимает. Вот почему сразу поверил нам. И заметьте, девки, он нас никогда не боялся. С первых минут.

– Ха! – усмехнулась Изабелла. – Была нужда ему нас бояться? Сама же говоришь, он бы нас просто сложил, если бы захотел. Я думаю, он действительно нас понимает. Видели же, читали его досье, характеристики, аналитическую информацию, доклады его прежних начальников, рекомендации специалистов по профпригодности, тесты благонадежности и всю эту кучу дерьма. Неплохо нашего Стаса профильтровали. Но меня больше всего зацепили звукозаписи бесед с его подчиненными! Не просто же так вся группа была за него горой. А ведь они сами такие же. Ну, то есть были. Их разум внушению не поддавался, закодировать всех подопечных, чтобы сделать поголовно своими сторонниками, Родимов не мог. Плачевно, но у нас с вами дара «Преторианцев» нет. Такая команда была. Жалко-то как. Так тупо сгинуть! Неправильно это.

– Неправильно по любому! – вновь вмешалась еврейка. – Правильно только в одном случае: когда подошел к завершению отмеренный тебе Господом срок. А все что насильственно – все и неправильно.

– Когда это ты наблатыкалась в теологии? – изумилась Валерия Голубева.

– Я не «наблатыкалась». Это просто философские рассуждения вслух.

– Тогда завязывай со своей философией, «Пиксель». Ты же хорошо поняла, что Бэлка имела в виду, – не сдавалась Валерия. – Когда-нибудь все мы умрем. И если рассуждать о намеренном для нас кем-то жизненном пути, то даже насильственная смерть, как ты говоришь, все равно не нами самими для себя уготована. Но лично я бы, перед тем как умереть или погибнуть, предпочла оставить о себе хорошую память людям. Не хочу влезать в глубокие дебри. Я беру ту жизнь, которая окружает нас с вами сейчас. Плевать, кем я была до того, как мы встретилась, ответ на том свете буду держать. Но мне важно то, кто я теперь. А теперь я могу то, чего не могут многие. Миллионы не могут. Десятки миллионов не могут того, что могу я одна. И я хочу, чтобы до моей смерти из меня выкачали все, что во мне есть. Я готова пахать словно проклятая, лишь бы стереть с лица моей родной планеты ту гнилую заразу, ту эпидемию злобных вредителей, нашествие мерзкой саранчи, что загадила мой родной дом. Дом, где я родилась. Можете надо мной посмеяться, можете назвать мои слова пафосом, но сейчас мне стал очень дорог тот самый дом. И раз уж ради его очищения я должна убивать, я буду убивать. Убивать беспощадно, пока последний «безликий», «комиссар» или серв не сдохнет от моей руки…