— Командор! Из уважения к старой дружбе. Поделитесь коробочкой сардинок! Не жадничайте. Ах, эта рыбка, плавающая в масле! Она мне снится по ночам.

— Есть встречное предложение. Отправишься со мной в глубинку, и будем людей спасать. Сыт будешь, обещаю, — и польза от тебя хоть какая…

Встречное предложение показалось моему визави сродни езде по встречной полосе — столь же опасным для жизни. Он исчез, растворился в московских густых сумерках, и лишь скрип полозьев его саночек подтверждал, что наша встреча не была миражом.

Я отправился дальше.

Вот и знакомый дом. На нем красовалась надпись «Аптека П. Панченкова». НЭП тихо-тихо запускал свои щупальца в столичную жизнь, оживлял торговлю и сектор услуг. Советские буржуи, поверив обещаниям большевиков, потихоньку разворачивались — ровно до того момента, когда уверенные в своем всесилии власти не прихлопнут эту лавочку. Нэпманы думали, что делают нужное дело, что им должны быть благодарны за то, что они, поверив, помогли вытащить страну из руин. Их и «отблагодарили» в начале 1930-х — тюрьмами да ссылками…

Я поспешил обратно и, надо сказать, очень вовремя. Меня уже дважды вызывал к телефону Ося.

Перезвонил по оставленному номеру.

Мой верный друг, проведя в Зарядье несколько дней, хлебнув изнанки городской жизни при большевиках, насмотревшись на то, как изменилась жизнь в трущобах, погрузился в глубокий пессимизм. И в ярость. Революция, совершенная во имя борьбы с несправедливостью, ничего хорошего, по его мнению, простым обитателям дна не принесла. Лишь заставила заткнуться и покорно ждать светлого будущего. Пенки сняли другие — впрочем, разве когда-то было иначе?

— Сил у меня нет терпеть чужое унижение, это бесконечное страдание, спрятанное за фальшивой радостью. Во что превратились люди, Босс? Куда подевался русский бунтарский дух? Бесшабашность, московский разгуляй, одним днем живем?

— Ты бы завязывал с откровениями по открытой линии, — предостерег я.

— Люди краснеть от стыда разучились, спрятавшись за кумачовыми полотнами. Вот тебе и весь мой нетелефонный сказ, — подвел черту Ося и повесил трубку. Мне показалось, что в ней отозвалось эхо — то ли барышня-телефонистка всплакнула, то ли чекист на прослушке крякнул от откровений недобитой контры. Эх, зря Ося по-русски разговаривал.

Джо Блюма депортировали из Совдепии в 24 часа. Он уехал в Ригу и обещал мне оставаться там столько, сколько потребуется, чтобы обеспечивать новые закупки и логистику. А я собрался в Липецк. Туда, где началась моя эпопея в России-1905. Почему-то во мне набатом звенело желание оказаться в той самой деревне, которая 16 лет назад так хотела нового светлого будущего, а некоторые несознательные селяне — бесплатных яблок в товарном количестве из дворянского сада. Зов, я слышал зов.