Вот я и рванул в этот самый бой, ибо по-другому не мог, хотя так и не нашел ответа на вопрос — за что мне такая честь? Был в моей жизни жуткий шторм в Туапсинской бухте, когда на моих глазах погибали люди и корабли, а я ничего не мог сделать. Правда, несколько человек спас. Было жуткое побоище при штурме Ахульго, когда мюриды расстреляли практически в упор, как в живом тире, сотни солдат. Там вообще ничем помочь не смог. Всего нескольких вытащил, рыдая от бессилия. А сейчас с «Титаником» могу. Если только уломаю капитана Гуена.

Я на месяц зафрахтовал трамповый пароход «Канис» для перевозки закупленной мною кинопленки (1). Для ее транспортировки требовалась температура 8–10 градусов тепла и низкая влажность — эти условия можно было создать в одном из двух трюмов судна, разделенных котельным и машинным отделением, над котором помещалась палубная каюта и мостик. Второй трюм, согласно моему распоряжению, был набит обыкновенными солдатскими одеялами. Столь странный сборный груз не мог не вызывать вопросов. Пришлось усиленно разыгрывать роль эксцентричного чудака. Не без успеха, стоит добавить, ибо условием контракта являлось следование самым северным из всех возможных маршрутом североатлантического транспортного коридора.

— Мы с супругой желаем полюбоваться на айсберги в их естественной среде обитания, — объяснил я капитану «Каниса», бретонцу месье Гуену.

Он укрепился в мысли, что я законченный болван, и пообещал редкое зрелище. Кто же знал, что с ним будут такие проблемы.

Мы покинули Францию заранее, с таким расчетом, чтобы оказаться в двухсуточном переходе до Канады к моменту выхода «Титаника» из ирландского Куинстауна, последней его остановки перед переходом через Атлантику. Он ожидался в Нью-Йорке 16 апреля, но я помнил, что катастрофа произошла в том числе потому, что большая шишка из «Уайт Стар Лайн» жаждала рекорда, и корабль опередил свой график. Согласно многочисленным сообщениям прессы, суперлайнер был способен развивать скорость в 22 узла, «Канис», скорее не «волк», а «волчонок», — до 10–12 узлов. До дрейфующего ледового поля мы добрались к утру 14-го апреля — еле-еле успели к намеченному мною сроку из-за того, что Гуен положительно не хотел торопиться.

Сперва я казнился из-за того, что столь святое дело, как спасение сотен жизней, изначально построено на лжи с моей стороны. Но вскоре убедился, что иначе ничего не выйдет. Капитан оказался откровенным трусом — ссыклом с пудовыми кулаками. Странное сочетание! Наверное, он обманул владельцев «Каниса» внешним видом, и они считали его не малодушным, а просто излишне осторожным. Кэп превосходил меня в физическим кондициях — здоровенный лоб с телом, будто перевитым стальными канатами. Лупцевать такого «дуба» — только кулаки измочалишь. Этакий неандерталец, со скошенным лбом и сильно развитыми надбровными дугами. Если следовать теории Ломброзо, он представлял собой прирожденного безжалостного убийцу, не знающего сомнений. Где там! Ему бы не «Волком» командовать, а «Болонкой», если бы кто-то решился так называть корабль. Мы вышли из Сен-Мало, из этого города наследников бесстрашных французских корсаров, и я очень быстро убедился, что кэп Гуен славой предков не дорожил и боялся всего на свете — погоды, людского мнения и даже скоропортящихся продуктов. Красноватый оттенок закатного неба вызвал у него дрожь, усмешки команды, не обязательно в его адрес, — бисеринки пота на лице и дрожь пальцев. Поданную коком курицу он сперва должен был тщательно обнюхать, прежде чем приступить к трапезе. Первая же замеченная льдина спровоцировала приступ паники. Лишь углядев в бинокль простирающееся впереди ледовое поле — белое крошево с торчащими из него здоровенными айсбергами, — он тут же приказал «Стоп, машина».