Видама? Это она ждала его в чёрном «Вольво» в тот вечер? Вечер тянется бесконечно, пока ты, наконец, не разминаешь затекавшие ноги. — Уже поздно, девочки. Мне пора. Ты встаёшь. Осторожно, балка . Ты обходишь ее с ловкостью профессионалки, привыкшей дарить вечерние поцелуи на всех ярусах двухъярусной кровати. Ты останавливаешься передо мной. Я замечаю, что сегодня я всего лишь чуть-чуть выше тебя. — Ах, чуть не забыла. Это для тебя, Фолетт. С днем рождения! Ты протягиваешь мне крошечную коробочку. Ты даже не потрудилась её упаковать. Твоя единственная рука служит шкатулкой. Ты поочерёдно разжимаешь пальцы, медленно, словно боишься того, что я обнаружу… Как только твой указательный и средний пальцы разжались, я её увидела. Я её узнала. Моя шкатулка для печалей! Самый первый подарок от Нины. Значит, Брокколи не выбросил её. Это ты её украла. Ты передаёшь мою маленькую божью коровку из своей ладошки в мою. — Тебе было тринадцать лет, — объясняешь ты. — Тебе пришлось в одиночку справляться со своими печалями! Я не считала, сколько ночей ты провела, плача в подушку, мне сто раз хотелось вернуть тебе её, но я должен был держаться. Это тебе предстояло проглотить и переварить свои страхи и боль, а не какой-то божьей коровке в горошек. Ты проводишь пальцем под одним из моих глаз, чтобы вытереть слёзу. — Ты на меня не злишься? Видишь, я была права. Сегодня они ушли, навсегда! Никогда больше не позволяй им проникнуть в твою голову, моя Фолетта. Ты наклонилась к дивану, и Зия прижалась к твоему шее, даже не проснувшись. Ты слегка помахала нам рукой, прежде чем выйти. Нина посмотрела на твою дочь, прижавшуюся к тебе, и я поняла, что у неё было только одно желание. Пережить это! Чтобы и у неё был малыш-кенгуру, висящий у неё на шее. Дарить ему всю ту любовь мамы, которую ни одна мама ей никогда не давала. Я радовалась за Нину. Карим — классный парень, он будет хорошим папой. А что касается меня… Вот они, печали, Бене. Прости. Они никогда не выходили у меня из головы. 26 Моя божья коровка Все мои гости ушли. В моей крошечной квартирке снова воцарилась тишина. Я убираю стеклянную «Русалочку» без головы в ящик, выливаю остатки вина в раковину, подметаю крошки от чипсов; мне кажется странным, что до восемнадцати лет, пока я жила в «Прерии, - мне так нравился беспорядок в моей комнате, а теперь, когда я дома, став чуть старше, не могу терпеть ни одной крошки на ковре или ни одной складки на простыне. Так вот как люди становятся более сдержанными? Когда больше нет запретов, мы