— Что, уже есть справка о том, что повреждения легкие? Может, уже и дело открыто? — и, показывая на Аркашу, добавляет. — Вот свидетель, что она пострадавшая вообще, а не нарушительница. Так у вас в Шушенском работают?
— Не могу знать! — наконец нашёл правильную, как ему показалось, линию поведения дежурный.
К нам стали прислушиваться проходящие мимо сотрудники, в том числе и толстая уже немолодая тетка в чине капитана, в короткой юбке, явно не по уставу.
— Что шумим? — грозно спросила она у нас.
— Представьтесь по форме, — сухо сказал Лукарь, показывая опять свои корочки.
Дело сдвинулось, через пару минут нам привели поцарапанную Ленку с фингалом под глазом, в помятом платье и вообще, всю всклоченную, но не побеждённую.
— Толя! — кинулась мне в объятья Ленка.
«Бля, что у неё в голове? С какого паркуа я? Отец её вытащил. Я ей что, друг сердечный, чтобы меня тискать?» — тоскливо задавал себе вопросы я.
— Привет, пап, как мама? — как ни в чем не бывало спросила Ленка у отца.
Господи, какие идиотские вопросы лезут мне в голову. Это же Ленка! Она могла вообще папу не заметить, а обнять Аркашу или старшину
Глава 17
Нас всё-таки подвезли обратно к месту жительства студентов. Нас — это меня и Аркадия. Ленка уехала с отцом. Народу у бараков прибавилось, я вижу молодую воспитательницу Ольгу в толпе студентов и иду к ней.
— Анатолий, а ты как тут? — узнает она меня. — Представляешь, Лукарь в тюрьме!
Путает она КПЗ и тюрьму, но это понятно.
— Представляете, нет её уже там! — в тон отвечаю я.
— Сбежала? — раздался чей-то женский голос, той, кто Ленку, очевидно, хорошо знает.
— Отпустили за отсутствием состава преступления, — предполагаю самое очевидное завершение конфликта.
— Черт-те чё, там кровищи было, — расстроился тот же самый голос.
— Аркадий, организуй комсомольское собрание прямо сейчас, — даю команду я и громко добавляю: — Явку проверю лично!
— Ужин через час, — загомонили комсомольцы.
— Успеем, — отрезаю я и за локоток отвожу воспитательницу подальше от лишних ушей.
— Меня так ругали вчера! — принимается жаловаться девушка.
— И сегодня будут ругать, я в том числе. Ты чего ментам не сказала, что Ленке всего семнадцать, причем, пару дней как исполнилось? Её там с матёрыми зечками посадили, — вру я, ибо сидела она одна, по рассказам малолетней преступницы.
— Я не знала, а что, это важно? Она паспорт с собой забыла взять, потом устроила танцы, потом…
— Оль, ты зачем эти танцы разрешила? Чего ради с местными их проводить?
Вставив пистон горе-ответственной за детей, и выдав всего одно ЦУ — если что — звонить мне или Киму, через приёмную, отправляюсь к товарищам-комсомольцам. Я не стал задвигать пламенную речугу, а наоборот, нудным голосом час рассказывал, что будет в этом случае, а что в ином. Рассказ всегда заканчивался или тюрьмой «как у Ленки» или отчислением из школы и пинком под зад из комсомола. Народ слушал откровенно с нетерпением. После первого рабочего дня у них у всех разыгрался аппетит, а я задерживаю. Ничего, в другой раз такую лекцию слушать не захотят, может, хоть думать будут. Я точно помню, в этом возрасте меня больше всего бесили нудные нравоучения, а не иное гипотетическое наказание.