— Я даже знаю, как поставить! — Возбудился Фима. — Полторы тысячи на первый матч, потом…

— Нет, Ефим, — перебил я его. — Поставишь на один-единственный матч, тот, что пройдет двадцать первого. Всю сумму. Поставишь так, как ты и хотел. На ничью.

— Ну, Вить, твои деньги, профукивай их так, как сам считаешь правильным, — крякнул Степаныч. — Но, когда Фимка все просадит, что б я от тебя ни одного слова жалобы не слышал.

Женя снова громко затянулся, также громко выпустил дым.

— Да не, Вить, давай лучше я сам поставлю. Я знаю как… — Запротестовал Фима.

— Ну лады. Давай деньги обратно.

Я протянул Фиме ладонь.

— Это зачем? — прижал он к груди пачку.

Не ответив, я только посмотрел на него испепеляюще-суровым взглядом.

— Ну… Ну ладно, ладно. Поставлю, как ты просишь.

— Смотри мне. Я тебе доверяю, Ефим. И надеюсь, что ты меня не обманешь.

Фима стал таким серьезным, будто присутствовал на похоронах кого-нибудь из генсеков партии. Кивнув, он спрятал деньги в карман. Я знал, что Ефим не обманет. Пусть и был он глуповатым, бесшабашным и неорганизованным, но за своих стоял горой. Иначе не оказался бы в костяке Обороны.

— А с чего ты решил, что именно эта ставка сыграет? — Спросил Женя, туша бычок в банке.

— Предчувствие, — пожал я плечами.

Женя не возражал, а только растерянно вздохнул и вернулся за стол.

Тогда, наконец, пошел разговор по поводу того, что случилось с нашей сделкой со Злобиным.

— Я решил, что иметь дело со Злобиным опасно, — говорил я. — Он пытается отвязаться от Черемушек, но у него не выйдет, это уже видно. И тогда все наши долги перед ним могут легко стать долгами перед пацанами с Черемушек. Оглянуться не успеем, как мы на таком счетчике, что не выпутаться.

Остальные слушали молча. Женя выглядел безэмоциональным, но внимательным. Степаныч поджал тонкие губы. Ефим слушал с видом школьника, внимающего учителю.

— Когда я поговорил об этом с Шелестовым, — продолжал я, — он вспылил и проболтался, что работает с Черемушками.

Конечно, все было не совсем так, однако, мне нужно было что-то придумать, чтобы объяснить все мужикам более-менее понятно. Не мог же я сказать, что прожил целую жизнь, потеряв всех их в войне за Оборону, а вместе с ними половину здоровья и способность ходить? Тогда Степаныч точно обвинит меня в том, что я поехал крышей.

— Он мне сразу не нравился, этот Шелестов, — сказал Степаныч. — С самого начала не нравился. Слишком уж он хотел всем показаться хорошеньким. У таких часто за душой одна гниль бывает.

— Ну не знаю, — возразил Женя. — Я знаком с Саней давно, и он никогда не показывал себя с говницой. Простой скромный парень, вроде хороший.