— Для них поздно.

— Вам виднее. Я предупредил… Кто еще знает про Константина?

— Елизавета. Еще про себя.

Давыдов помялся и посмотрел чуть виновато:

— Не вини ее. Ты дал ей тяжелый выбор.

— Я решил, что у меня ей будет безопаснее. — Смотрел я на закипающую воду.

— Подставил? — Покосился он.

— Самую малость.

— Смотри мне. За Лизку — уши обдеру.

— Не беспокойтесь, господин полковник. Из нее выйдет отличный гусар.

— Ну, если так… Помочь, может, чем? Ты спрашивай сейчас, там твои подходят, мне надо срочно нажраться. — Печально посмотрел он на бутылку с коньяком.

— Если будет позволено… Как же так вышло, с Императрицей?

— Что я ее пристегнул и забыл?

— Это-то ясно. — Отмахнулся я. — Вам было нужно несколько часов без ее контроля, и вы их организовали. Я про — вообще…

— А… Императору же, сам знаешь, как подбирают жену. Родовитая, но семья не самая влиятельная. Здоровая, молодая, красивая. Таких было много, — пожал Давыдов плечами. — Он мог бы выбрать другую. Не ту, что уже любила меня. Но выбрал, дурак, чтобы меня на место поставить. И что теперь? — В сердцах бросил он чеку в костер. — Что будет теперь, когда я убил его гвардию?!

— Да ничего не будет. Первый советник скажет Императору, зачем вы это сделали, а тот не посмеет усомниться в его словах. Может, даже наградит.

— Спрошу завтра младшеньких, что ты там придумал, — задумчиво почесал ус прадед всех чиновников императорского кабинета, а значит и первый по информированности человек империи.

Даже Император знает меньше — кое-что ему просто не докладывают.

— Первый советник скоро приедет, — намекнул я на возможную беседу.

— Нет-нет, я его терпеть не могу. — Воинственно взялся Давыдов за бутылку. — Вечно подглядывает за всеми, а тех, кто смотрит за ним, еще ни разу не заметил.

В общем, к моменту, когда к костру подошли Шуйские с Борецкими, он уже мертвецки пьяным дрых на земле.

Или ходил в гости по чьим-то снам…

— Чай будете? — Предложил я.

А следующим утром, после объявленного перемирия, лично явившегося Черниговского и ночи напряженных переговоров в Тюмени, в девятом часу меня пригласили внутрь города.

Я нашел маму на центральной площади, в одиночестве ожидавшей возле монумента какому-то далекому предку. Завернутая в несколько шуб, и оттого неповоротливая, мама выглядела серой, будто после тяжкой болезни — я вел ее под руку, а она все пыталась заглянуть мне в лицо, перебирала руками, и уже мама пыталась меня поддерживать под локоть и беспокоилась, не замерзну ли я.

— У вас тут южное солнце, — отшучивался в ответ, показывая на вновь сияющий над головами огненный шар.