— Не чудю, дядя. Расчет это.

Я покосился на него.

— Если мы выволочем на Лобное место грязного, избитого, оборванного доходягу, народ что увидит? Поди мученика. Несчастного. Бабы жалеть начнут, слезы лить: «Ох, замучили сиротинушку». А жалость, дядя не для него.

Мы вышли на широкое крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо.

— Нет, — продолжил я, сбегая по ступеням. — Народ должен видеть не забитого зверька, апреступника и злодея. Который чист, сыт, одет, но идет на плаху за свои черные дела против Бога и Государя. Мы не расправу чиним над убогим. Мы суд вершим. Справедливый и строгий.

Олег помолчал, обдумывая, потом крякнул и одобрительно кивнул:

— Мудро. Голова у тебя, племяш… боярская.

— На площадь? — спросил он, когда мы подошли к коновязи, где уже переминались наши кони.

— Нет. Сначала — к Богу.

Я развернулся в сторону Успенского собора.

Это было важно. Люди должны видеть: князь Старицкий не кровопийца, которому не терпится дернуть за веревку. Князь Старицкий — правитель, который исполняет тяжкий долг. И перед этим долгом он смиряет гордыню.

Внутри собора было сумрачно и торжественно. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах. Служба уже шла.

Я прошел вперед, на свое место, ближе к алтарю. Встал прямо, не горбясь, но и не задирая носа. Перекрестился истово, широко.

Бояре, уже собравшиеся здесь — и Власьев, и Воротынский, и прочие, — косились на меня. Они видели мою сосредоточенность, мое спокойствие. Я чувствовал их взгляды спиной.

«Смотрите, — думал я, кладя поклон. — Смотрите и запоминайте. Я караю не по злобе. Я караю по закону. И Бог мне в этом судья».

Отстояв службу до конца, я приложился к кресту. На душе стало пусто и холодно, как в леднике. Все лишнее ушло.

Я вышел из собора на свет.

— Коня, — коротко бросил я.

Время пришло.

Красная площадь гудела. Это был не праздничный звон, а низкий, утробный гул огромного зверя, который ждет кормежки. Тысячи людей заполнили все пространство от собора Василия Блаженного до кремлевских стен. Народ висел на крышах, лепился к заборам, стоял плечом к плечу.

Я выехал из Спасских ворот верхом на Черныше. Рядом, стремя в стремя, ехал дядя Олег.

Мой взгляд сразу выцепил в этой людской каше островки порядка. Волынский свое дело знал туго. Жильцы и стрельцы, переодетые в простое платье, но с тяжелыми кулаками, стояли в толпе, разбивая ее на части, не давая собраться в единую волну. Любого кликушу, что вздумал бы сейчас крикнуть лишнее, задавили бы в зародыше.

Сам Волынский, стоявший у самого эшафота во главе оцепления, встретился со мной взглядом и едва заметно кивнул. Все под контролем.