В конце концов, я изначально устраивался туда лишь затем, чтобы сблизиться с Тагаем. Вместо этого нашёл ещё троих очень хороших людей, которые стали моими друзьями.

Впрочем, очень быстро мои мысли перекинулись с этих обстоятельств на другие.

Да, я давно уже не был в столице. Отвык от её ауры, в том числе от вечной суеты, от нежелания ожидать что-либо. Тут все куда-то бежали, все делали что-то на скорость, как будто боялись не успеть. Но сейчас здесь всё было иначе, и это трудно было не заметить.

У меня сложилось такое ощущение, будто столица замерла в ожидании чего-то невероятного. Я даже не мог сказать, чего именно. На улице не было суеты. Вообще. Прохожие встречались достаточно редко. Как будто более-менее состоятельные люди взяли и куда-то уехали отсюда. Впрочем, возможно, именно так оно всё и было. Период междувластия ощущался особенно остро.

Я ехал в академию и даже не то чтобы оглядывался по сторонам, а именно впитывал эту самую атмосферу тревожности, повисшую здесь. Она была неосязаемая, но в то же время ощутимая: липкая и приставучая.

«Обалдеть, — думал я. — Никогда бы не сказал, что подобное возможно».

Во всём было виновато повисшее предчувствие гражданской войны. Люди помнили, как внезапно столицу наводнили войска Морозовых и Вулкановых. Да, затем они отбыли восвояси, так как Совет не закончился ничем конкретным и вместо него принялись созывать Ярых на Байкал. Но понимание того, что противостояние грядёт и просто так оно не закончится, у людей было. Именно поэтому в воздухе и висела тревога.

Как мне сказали в секретариате, где я забирал документы, Бутурлина на месте до сих пор не было. Он, скорее всего, был на Ольхоне.

Но тут, в академии, я хотел бы зайти и попрощаться ещё с двоими людьми. Во-первых, с Аркадием Ивановичем Путилиным. А во-вторых — с Аграфеной Петровной Бабичевой. Оба этих человека были настоящими профессионалами своего дела и не раз доказывали свою преданность общему делу. А такое всегда подкупало.

Первым делом я пошёл к Аркадию Ивановичу. Но перед дверью в его кабинет замер, потому что там слышался разговор. И хоть проходил он не на таких уж повышенных тонах, я всё же смог его услышать. Причём голос собеседника Аркадия Ивановича мне был прекрасно знаком. Принадлежал он никому иному, как Снежане Морозовой.

— Аркадий Иванович, — с не присущим ей жаром говорила Морозова, — я понимаю, что у вас своих забот полно. Но и вы меня поймите, это то, что просил у меня передать дедушка. Как вы понимаете, это его просьба, а не моя прихоть.

— Да говори уже, — ответил ей Путилин. Хотя по его голосу было понятно, что он не хочет слышать того, что ему сейчас скажут.