Подойдя ко мне, они несколько секунд с интересом разглядывали меня, после чего из-под шлема раздался глухой непонятный голос. Говорили… э-э-э… я даже не знаю, с чем сравнить язык, но очень смахивал на немецкий. И сейчас со мной будто сам Гитлер разговаривал. Он что-то говорил, а я смотрел на него и не вдуплял.
Рыцарь замолчал, и повисла тишина. От меня ждали ответа, но я чё отвечу ему?
— Здрасте?
Ладно, я действительно попытался. И за эту попытку один из солдат в кирасе пнул меня прямо под рёбра. Было не сильно больно, но неприятно.
Фюрер вновь что-то начал говорить, но уже более настойчиво. Кажется, от меня что-то требовали, да только ответить я ничего не мог, потому что понимал ровно столько же, сколько и на алгебре в школе: ни-хе-ра, вот просто ни-хе-ра. И тем не менее я сделал ещё одну попытку ответить мягким и спокойным голосом.
— Я вас не понимаю. Понимаете? Я не зна-кха-кхх-х-х… — ещё один пинок, но теперь уже от другого солдата и в живот. Вот сейчас было значительно больнее.
Я скрючился, но меня довольно быстро обратно раскрючили, поставили на колени, схватили за волосы и задрали голову, чтобы я смотрел только на рыцаря.
Он вновь что-то сказал, но теперь уже рывками, будто гавкал, переходя на громкий требовательный голос. В этот раз я решил сменить тактику и промолчать. Как говорили учёные, не получается — измени подход.
Изменения не помогли. Не дождавшись ответа, он просадил мне пощёчину. И хрен с ней, пощёчиной, у него на руке была перчатка железная! Я чуть в нокаут сразу не отправился! Этот сраный подход явно британские учёные озвучивали, не иначе. Во рту вроде зубы были все целы, но я буквально чувствовал, как щека теперь наливается кровью.
И это было не настолько больно, насколько страшно, потому что, как аргумент, он достал свой меч.
Его клинок лёг мне на шею. В этот раз голос рыцаря стал тише, голос даже мягче, не такой рваный и горловой, да только ничего это хорошего не значило. Может я и не понимал его язык, но мог однозначно сказать, что меня предупреждают в последний раз.
— Послушайте… — начал я. Говорить было больно из-за опухающей щеки, но выбора не было. — Я не понимаю вас. Я, — я указал на себя руками, — говорю на другом языке, — и указал на рот. — Не понимаю.
Как на руках объяснить, что я не понимаю его? В такой ситуации, когда ты понимаешь, что твоя жизнь замирает на краюшке отполированного меча, мысли как-то быстро улетучиваются. Я указал на уши, после чего покачал головой. Указал на рот и вновь покачал головой. Я не знаю, как ещё понятнее объяснить, что я не понимаю и не талдычу на его языке. Я даже попробовал начертить на земле знаки, пытаясь хоть через рисунки найти общий язык, но тот наступил на них, едва не раздавив мне пальцы ногой.