— Да что толку рассказывать-то, — пожал я плечами. — Уверен, что ты и так в курсе…

— Конечно, в курсе, — хохотнул он, выезжая с парковки аэропорта. — Но готов дать руку на отсечение, что тебе не терпится поделиться итогами своих первых одиночных гастролей.

— Луи, да не было там ничего такого, чтобы…

— Парень, хоть мне не ври-то, — Луи затормозил на светофоре и посмотрел на меня. — Уж если я после своих первых праздновал неделю после возвращения, то что говорить о тебе?

— Знаешь, было бы здорово, будь у тебя побольше веры в меня, — фыркнул я, на что он лишь отмахнулся.

— Было бы здорово, если бы ты прекратил этот цирк. Ну скажи же, ты ведь доволен собой?

Поразительно, но в этот момент я услышал то, чего никогда до этого дня не слышал. И дело даже не в той искренней радости, которую я уловил в его голосе. Не в интонациях, не в словах. Нет. Я знал, что Луи удовлетворён моим прогрессом — это было очевидно и без этого разговора. Для того чтобы это понять, достаточно было поговорить с довольными клиентами, которых я оставил за своей спиной. Нет. Дело в другом. Луи всегда был со мной абсолютно и предельно честен. Наверное, именно на этом наши отношения и строились, начавшись с взаимного недоверия и откровенной неприязни. В то время я его не знал. Даже боялся. А сам Луи видел во мне всего лишь надоедливую обузу, навязанную глупым спором. Груз, который приходится тащить только потому, что когда-то по пьяни пообещал какому-то приятелю и теперь не мог нарушить своё собственное слово.

Я помнил те первые недели. Его взгляд исподлобья, короткие, рубленые фразы, когда он что-то объяснял. Поначалу он не скрывал, что я ему не особо-то и нужен. И я платил той же монетой — молчал, злился, доказывал, что справлюсь сам, назло ему, наперекор обстоятельствам. Мы существовали параллельно, несмотря на то, что жили под одной крышей.

Но сейчас, глядя на его довольное лицо, я вдруг увидел там нечто такое, что не сразу смог опознать. То, чего никогда не испытывал до этого момента. Впрочем, нет. Не так. Я никогда не встречал людей, которые могли бы испытывать это чувство. Испытывать по отношению ко мне.

Я всё всматривался в него, пытаясь понять, не ошибаюсь ли. Луи сидел полубоком, одна рука на руле, другая брошена на подлокотник. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде не было привычной практичной, почти деловой жёсткости. Не было снисходительности. Там было что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри шевельнулось странное, давно забытое чувство.

Это была гордость. Я мог ошибаться. Мог неправильно истолковать выражение его лица, приняв желаемое за действительное. Мы не были родственниками, не были близкими друзьями, нас связывал только этот дурацкий контракт, заключённый когда-то на спор, совместная жизнь и обучение воровскому искусству. Да, со временем мы с ним притёрлись друг к другу. Узнали себя получше, и наши отношения улучшились. Но в тот момент, сидя в машине рядом с ним, глядя, как он тепло улыбается, глядя на меня, я вдруг понял совершенно отчётливо: я не ошибся. Это была именно она.