Антон перестал дышать. Грудь сдавило. В щели рассохшейся рамы, проложенные сухим мхом, ударил тугой, влажный выдох. Воздух в избе вдруг стал густым. С этим дыханием сквозь щели вполз запах.
Это был не дух леса и не запах зверя. На лютом морозе гниль не пахнет, она замерзает в камень. Но эта вонь лезла из самого нутра твари, едкая, парная, удушливая. Пахло мокрой, прелой шерстью, старой запекшейся кровью и разрытой землей. Густой запах осел на языке кислым привкусом медяка. К горлу Антона подкатила тошнота, слюна стала вязкой, но он не смел даже сглотнуть.
Сквозь доски послышался глухой шорох. Туша привалилась к срубу. Лиственничные бревна, простоявшие полвека, крякнули, принимая на себя этот вес.
По стеклу медленно, сдирая намерзший белый куржак, пополз коготь. Звук был сухим, пакостным. Он забирался под кожу, заставляя мышцы Антона каменеть.
И тут раздался звук. Не рык. Не глухое ворчание. Словно за стеной кто-то протяжно стонал. Так стонет в избе человек, из которого по капле уходит жизнь. В этом выдохе было столько осмысленной, тяжелой тоски, что желудок Антона скрутило судорогой. От этого звука тянуло такой черной жутью, что разум отказывался его принимать. От этого нельзя было спрятаться ни за полуметровыми бревнами, ни за железным стволом ружья.
Черная махина поднялась на задние лапы, полностью заслоняя луну. Изба провалилась во мрак. Широкая морда, сплошь покрытая ледяными колтунами, тяжело прильнула к стеклу. Под ее дыханием намерзший лед начал подтаивать.
В тусклом, едва заметном багровом отсвете умирающих в топке углей Антон увидел пасть. Рваные, почерневшие десны, желтые пеньки клыков и густая, тягучая слюна, висящая на искореженной губе.
И глаза. Они смотрели сквозь мутное стекло прямо в темноту кути. Маленькие, воспаленные, лишенные бессмысленной звериной ярости. В них горела тяжелая, холодная ненависть. Злая воля самого распадка. Это не лесной бродяга, ошалевший от голодухи, пришел к жилью. Это сама тайга обрела плоть и пришла судить их по своему закону.
Доски завалинки снаружи громко, сухо треснули, не выдержав веса. Рама надрывно застонала. Стекло медленно, угрожающе выгнулось, готовое лопнуть от малейшего нажима. Антон намертво вжал приклад в плечо.
Указательный палец лег на ледяной крючок. Если стекло лопнет, он выстрелит. В упор. В эту морду. А вторым — себе под подбородок, чтобы не чувствовать, как эти клыки ломают ему ключицу.
Внезапно со стороны дома кузнеца, с другого конца деревни, тишину прорезал крик. Короткий. Хриплый. Захлебнувшийся на самой высокой ноте.