— Проблема не в Болтоне. Проблема в Фомине, — Игнатьев посмотрел на меня поверх очков.

В его взгляде читалась реальная, тяжелая озабоченность.

— У нас кадровый сотрудник ЦРУ вступает в регулярный, скрытый контакт с советским ученым. И этот ученый со вчерашнего дня имеет доступ к экономической статистике региона. Как контрразведчик, я вижу прямую угрозу утечки сведений.

Игнатьев вздохнул, потирая переносицу.

— Но брать его пока не на чем. Просто два интеллектуала встретились в музее и поговорили, возможно, об ассирийских барельефах.

Мне нужно было защитить операцию «Зеркало», не раскрывая Игнатьеву ее истинной, глобальной подоплеки. Руководство санкционировало лишь проверку Фомина, и я должен был оставаться в этих рамках.

— Согласен с вами, товарищ полковник, брать его рано.

Игнатьев долго молчал, размышляя.

— Хорошо, — наконец произнес он, принимая решение. — Работаем дальше. Но Фомина взять под круглосуточный, тотальный контроль. Наружка, контроль телефонов, перлюстрация корреспонденции.

Я вернулся в свой кабинет и подошел к окну. Москва жила своей суетливой жизнью, не подозревая о невидимых сдвигах, которые я готовил. Операция «Зеркало» развивалась по графику, но для ее успешного завершения мне не хватало последнего, самого важного компонента.

Американцы получат данные об уральском чуде. Это факт. Но цифры сами по себе — это просто статистика. Чтобы Лэнгли сделало правильные, фатальные для своих стратегий выводы, этот экономический успех нужно было персонифицировать. Привязать его к конкретной фигуре в высшем эшелоне власти. К Михаилу Горбачеву.

Мне нужно было, чтобы ЦРУ поверило: уральский прорыв — это личный, глубоко засекреченный проект будущего генсека. Пилотная модель его новой сверхэффективной политики. Если аналитики Лэнгли решат, что Горбачев — это лидер, способный перезапустить советскую экономику на технологических рельсах, они увидят в нем угрозу. И тогда они сами, своими руками, начнут ломать исторический сценарий распада СССР. Опираясь на наши ложные данные, они выстроят новую стратегию, которая в глобальной перспективе окажется для них гораздо менее выгодной, чем оригинальный ход истории.

Но как технично привязать уральские данные к Горбачеву?

Мой мозг перебирал варианты, выстраивая сложные оперативные схемы. В одну секунду глобальные геополитические шахматы рассыпались. В сознание ворвалась реальность: бледное лицо Лены на тесной кухне, пустые глаза, неестественно глубокий сон сына.

Внезапно вошел полковник Зуев. Он не сел, остался стоять у двери, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было начальственного холода, только тяжелое понимание ситуации.