Хартман не опустил взгляд на документ. Он смотрел прямо на заместителя министра. Ни один мускул на лице американского посла не дрогнул. Он был опытным аппаратчиком и прекрасно понимал правила этой игры. Если Советы пошли на официальный демарш, значит, у них есть железобетонная фактура.

— Правительство Союза Советских Социалистических Республик объявляет Ричарда Болтона persona non grata, — продолжил заместитель министра. — Ему надлежит покинуть территорию СССР в течение сорока восьми часов. Соответствующая нота протеста находится перед вами.

Хартман медленно взял документ.

— Я немедленно проинформирую Вашингтон о позиции советского правительства, — ответил посол выверенным тоном. — Соединенные Штаты оставляют за собой право на адекватные ответные меры.

— Это право вашего правительства, господин посол. На этом наша беседа окончена.

Хартман поднялся, коротко кивнул и развернулся к выходу. Сцена заняла ровно три минуты. Дипломатический протокол был соблюден с точностью.

В это же самое время, в 21:00 по московскому времени, на экранах миллионов советских телевизоров появились строгие часы заставки программы «Время».

В кабинете Игнатьева на Лубянке мы молча смотрели на экран работающего телевизора «Рубин». Диктор Игорь Кириллов, чей голос был официальным рупором эпохи, посмотрел прямо в объектив камеры. Его тон был лишен эмоций, транслируя исключительно сухую констатацию факта:

«На днях органами государственной безопасности при попытке передачи секретных материалов экономического и стратегического характера представителю спецслужб США задержан с поличным советский гражданин. В ходе следствия получены неопровержимые доказательства его шпионской деятельности. Американский дипломат за деятельность, несовместимую с его статусом, объявлен персоной нон грата и выдворяется за пределы Советского Союза. Ведется следствие».

Игнатьев подошел к телевизору и щелкнул тумблером. Экран погас, оставив в полумраке кабинета лишь медленно тающую белую точку.

— Канал закрыт, — констатировал полковник.

Но вместо привычного приказа быть свободным, он вернулся к своему столу и сел. Зуев, стоявший у окна, не обернулся, продолжая тяжело и мрачно смотреть на заснеженную Лубянскую площадь. Возникла пауза. Оперативная интуиция Черепа мгновенно зафиксировала изменение атмосферы. Это была не точка. Это была запятая.

— Садись, Виктор, — голос Игнатьева стал суше обычного. — Операция проведена чисто. Но у любой идеальной комбинации есть своя цена.

Я опустился на стул, удерживая мышечный контроль.

— Слушаю, товарищ полковник.