Он помнил каждую страницу. Машинограммы, фиксирующие реальную фондоемкость уральских предприятий. Отчеты о запуске циркуляционных насосов натриевого контура в Белоярском. Графики внедрения узлов Общегосударственной автоматизированной системы, которые в реальном времени сводили баланс между потреблением и производством, минуя сотни бюрократических кабинетов.

— Сыграй «Вагонные споры», — попросила девушка с густо подведенными глазами, сидевшая рядом с гитаристом.

Парень перестроил гитару и начал наигрывать знакомый мотив «Машины времени».

— Только текст оригинальный пой, — желчно вставил бородатый в свитере. — А то Макаревич совсем под цензуру прогнулся. На пластинке залитовали «и каши из них не сварить». Трусы. Изначально-то было «когда больше нечего пить»! Всю суть выхолостили. Система даже в таких мелочах давит. Дряхлые старики в Кремле боятся слова «пить» в песне.

— Они всего боятся, — поддержал хозяин квартиры, закуривая сигарету «Ява». — Потому что понимают: их время ушло. Экономика в руинах, в магазинах синие куры по талонам. Мы живем в гниющей стране. Нужно просто подождать, пока она окончательно не рухнет. Еще пара лет стагнации, и они сами принесут ключи от Кремля, потому что жрать будет нечего.

Фомин посмотрел на говорящего. Взгляд философа был сфокусированным, лишенным малейших признаков алкогольного или дружеского расслабления.

Он поставил недопитый стакан на стол. Стеклянное дно сухо стукнуло о деревянную столешницу. Этот короткий звук странным образом совпал с паузой в разговоре, заставив несколько человек повернуть головы в его сторону.

Фомин улыбнулся. Это была не снисходительная улыбка старшего товарища, а ледяная гримаса человека, осознавшего ошибку окружающих.

— Вы слепы, — голос Фомина прозвучал ровно, без повышения тона, но его тембр заставил парня с гитарой прекратить перебор струн.

— Что ты сказал, Валера? — нахмурился бородатый.

— Вы слепы, — повторил философ, обводя взглядом комнату. — Вы сидите в прокуренной банке, слушаете десятые копии кустарных записей и с упоением обсуждаете цензуру одной строчки в эстрадной песне. Вы считаете себя интеллектуальной элитой, оппозицией. Вы искренне верите, что система дряхлеет и умирает от того, что вам не хватает свободы слова или качественной колбасы.

Фомин поднялся с кресла. Его моторика была пружинистой, собранной. Он возвышался над сидящими на полу и диванах людьми.

— Ваша проблема в том, что вы мыслите категориями прошлого века. Вы думаете, что власть держится на портретах Брежнева, идеологических лозунгах и стариках из Политбюро. Вы ждете их естественной смерти. Но они уже давно ничего не решают.