– Ир-рина, с тобой все в порядке? – озабоченно уточнил Мань-ял, как выяснилось, стоявший рядом с Тино-феем.

Бросив на него короткий взгляд, я снова уставилась на Тино-фея, удивленно поднявшего брови. Зато мое лицо уже, наверное, подгорало от стыда. К счастью, мысли открыты лишь Мегамозгу.

– Да-да, все нормально, – сипло каркнула я, пряча взгляд от Тино-фея, и неуклюже метнулась в коридор. – Идемте скорее, там наверняка уже все заждались.

– Успеем, не волнуйся, – остановил меня хрипловатый баритон Тино-фея за спиной.

«Неужели он догадался о моих пошлых мыслях и снах?»

«Не могу привести статистические данные, но могу предположить, что ты у него вызываешь не меньший гормонально-эмоциональный отклик. И возможно, более высокий, судя по ускоренному пульсу, повышенной температуре тела и мышечному тонусу, стоило ему тебя увидеть», – выдал Мегамозг.

Успокоил, называется! От смущения загорелись еще и уши, в которых звенел рой различных сомнений, вопросов и надежд. Может, и правда позволить себе… а в следующее мгновение дошло:

«Мой сон – твоих рук дело?»

«Ты же просила: сплю на новом месте – приснись жених невесте!» –не без ехидства припомнил симбионт.

«И ты вместо статистики вероятностей и возможностей решил мне устроить виртуальный секс».

Пока варилась в собственных мыслях и общалась с симбионтом, не смотрела по сторонам. Вернуться в реальность помогла заминка моих спутников. Мань-ял сначала замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Недоуменно выглянув из-за его плеча, я с удивлением поняла, что его заинтересовала детская песочница, вернее, те самые мама и дочь – безутешная вдова, которую он унес с похорон на руках, и девочка, которую забрал Глеб. Как же их зовут?

«Мать – Марина, дитя – Леночка», – отчитался Мегамозг с грустными нотками в голосе, наверное, «заразился» моими чувствами к этим обездоленным землянкам.

Леночка сидела на краешке песочницы и просто пересыпала из ладошки в ладошку песок, не обращая внимания на других детей, которые, заразительно хохоча, «ныряли и выныривали». Марина устроилась прямо на полу, рядом с дочерью, трогательно обняв прижатые к груди колени и положив на них подбородок. Ее миловидное лицо в красных пятнах – опять плакала; красивые синие глаза потухли и припухли; осунувшаяся, потерянная, измученная враждебным миром. У меня грудь сдавило от боли за них. У Мань-яла глаза потемнели, и рука сжалась в кулак, тоже переживает, он три дня после похорон заботился о Марине и Леночке. Водил в столовую и там следил, чтобы нормально питались, даже поселил рядом с собой, мне Ульянка обмолвилась, а я тогда не придала этому внимания.