— Ты прав, — ответил Зотов и тоже присел. — Извинения мне не нужны, и я их не приму. И я допускаю, что взрыв не твоих рук дело. Но вот чьих? Есть какие-нибудь мысли на этот счёт? Не просто так же ты пришёл.

— Никаких конкретных мыслей. Это может быть кто угодно. Как наши враги, задумавшие нас подставить, так и ваши, решившие нанести удар, будучи уверенными, что подозрения падут на нас. Это, вообще, может быть кто угодно. Не исключено, что под прикрытием нашей вражды кто-то хотел уничтожить одного из твоих гостей.

— Я тоже думал о таком варианте, — сказал князь. — Но это маловероятно. Убить сильного одарённого ненаправленным взрывом просто невозможно. А в случае ранений, даже очень серьёзных, лекари восстановят пострадавшего без особых проблем. Тем более что при ранении некоторых моих гостей самые сильные лекари прибыли бы в течение буквально нескольких минут. Мне кажется, акция носила больше провокационный или устрашающий характер.

— Возможно, и так, — согласился Левашов. — Не мне судить об этом. Я пришёл лишь официально заявить, что это не мы организовали вчерашний взрыв. И я хочу заверить тебя, что со стороны нашего рода не предпринимаются и не будут предприниматься никакие шаги по усугублению ситуации и обострению конфликта. Я понимаю, что вряд ли наши семьи уже когда-либо восстановят отношения, но натянутые отношения — это одно, а война — совсем другое. Нам не нужна война, как, надеюсь, она не нужна и вам. И уж тем более я не такой сумасшедший, чтобы устраивать теракт на приёме, где присутствовало столько важных персон.

— Я услышал твои объяснения, Семён Григорьевич, — сказал Зотов. — И принял их. Мне тоже кажется, что не в твоих интересах вовлекать в наш конфликт столько влиятельных людей, попыткой их взорвать. Мне не нравится сложившаяся ситуация между нашими родами, но это наша ситуация, и она касается только нас. И только нам её разгребать.

— И я предпочёл бы не выносить наш конфликт за пределы наших родов. Но меня не отпускает мысль, что кто-то хочет сделать нас пешками в большой и непонятной игре. И мне это очень не нравится.

— Пешками, говоришь? — переспросил Фёдор Сергеевич и призадумался. — Не хотелось бы пешками. Но раз уж зашёл разговор на эту тему, хоть мне и неприятно это всё обсуждать, я спрошу: твой сын сам всё придумал или его кто надоумил?

Левашов тяжело вздохнул, ему было неприятно и стыдно говорить о некрасивом поступке сына, но он ответил:

— Говорит, что сам. Но теперь я думаю ещё раз с ним побеседовать. Более серьёзно.

— Уж побеседуй, Семён Григорьевич, будь любезен. Дело непростое.