Фарид с интересом отнесся к замыслу и сюжетной линии моей будущей повести, где ему заслуженно отводилась роль второго главного героя. Он помогал ценными советами, напоминал кое-что из забытого мною, дал автобиографические сведения о себе и своей семье, словом, тоже активно поучаствовал в ее написании.

В частности, поведал одну интересную историю. Во время нахождения их семьи в эвакуации в Самарканде, во время войны, тринадцатилетняя Тая, будущая мама Форина, занималась фортепиано у старенькой профессорши Московской консерватории (забыл ее имя), также бывшей там в эвакуации. Та, в свою очередь, еще задолго до революции, будучи молоденькой девушкой, брала мастер-классы у старенького Ференца Листа в Будапеште. Фатима-апа в шутку говорила дочери: «Да ты, Таичка, у нас „внучка“ самого Листа»! Правда, в «Первый детский симфонический» этот эпизод не вошел.

После выхода на экраны новогодней кинокомедии «Ёлки», поведавшей о магическом таинстве шести рукопожатий, я немного развил эту мистическую тему. Судите сами: вот великий Бетховен, пораженный музыкальными способностями десятилетнего Ференца Листа, целует в лоб гениального вундеркинда после его концерта. А вот уже сам состарившийся венгерский гений дает мастер-класс молодой русской девушке, будущему профессору Московской консерватории. Вот будущая мать Форина девчонкой занимается с ней фортепиано, а вот выросшая «внучка Листа» производит на свет Божий моего друга. Вот Форин передает «рукопожатие» мне: мы с ним вместе играем в детском симфоническом оркестре у Макухо, я – первой флейтой, он – второй. И вот, наконец, круг замкнулся: наш с ним дуэт возвращает символическое шестое рукопожатие самому Людвигу «Ивановичу» Бетховену, исполняя его музыку со сцены актового зала университета. Да, усмехнулся Форин, мистика, да и только! В жизни каждого вообще происходит немало мистических эпизодов, нужно лишь суметь увязать их в одну логическую цепь событий.

Завершив рукопись, я раздал на просмотр по экземпляру Форину и Таисс Мухтаровне, Акмалу Хаялычу, Владимиру Алексеевичу Макухо и Алевтине Михайловне Денисовой. Без некоторых, не особо существенных изменений, естественно, не обошлось. Акмал Хаялыч, помню, ознакомившись с текстом, глубоко вздохнул: «Да, нелегка судьба музыканта. Шатко! Так шатко всё…» Еще месяц ушел на правку, и вот результат: окончательный вариант повести «Первый детский симфонический». Уф! Теперь можно было подумать о том, как заставить ее прозвучать.

И вдруг, как гром среди ясного неба, звонок Форина.

– Короче, Пецца, завязывай со своим грёбаным романом или убирай любое упоминание про меня! Всё достало, ничего не хочу, и, вообще, забудьте все про меня! – голос в трубке был раздраженным и усталым. Слова произносились не вполне членораздельно, с легкой икотой, чувствовалось: «залито внутрь» немало.