— Добрый вечер.

Но подняв голову вверх и взглянув на темное небо, поправился:

— Точнее, доброй ночи. Можно просто Сергей.

И протянул руку старшему — пилоту. В свете слабых фонарей он немного дольше, чем нужно, рассматривал мою экипировку: шлем «Сферу», разгрузку, сложенный автомат, умело прикрепленный несколькими ремешками к разгрузке, карманы с магазинами и гранатами. В его взгляде мелькнуло одобрение, видимо, ожидали, что их заставят везти какое-то крупное начальство на Большую землю, а тут спецы-боевики. Он сильно, но без нажима пожал руку.

— Максим.

Но тут же поправился:

— Капитан Решетников.

Штурман, стоявший чуть дальше, тоже протянул руку:

— Старший лейтенант Кумин.

При слабом свете я тоже пытался их рассмотреть, но тут было сплошное разочарование — стандартная летная форма, никаких знаков различия. Ну все равно, вроде ребята нормальные… Решетников сразу перешел к делу:

— Товарищ Сергей, куда лететь будем?

— В сторону Киева. Выброска в районе Фастова.

— Ого. Серьезно.

— Ну так и мы вроде ребята непростые.

— Заметно…

— Ну что, грузимся и летим?

Но тут возмутился штурман:

— А куда точно лететь?

— Вы летите в сторону Фастова. Как будем подлетать, я вам дам пеленг. У нас своя система позиционирования на местности. Кстати, а как связываться-то будем? У вас переговорное устройство есть для нас?

— Нет, конечно, кто будет бомбовый отсек оборудовать СПУ?

— Ну ладно…

Я подошел к самолету, где в отсеке меня ждали бойцы.

— Дунаев!

— Я, товарищ майор.

— Там у нас запасная рация есть, передай ее пилоту. И быстрый инструктаж по пользованию.

— Понял.

Пока он рассказывал Решетникову про достижения средств связи двадцать первого века, я махнул рукой людям Судоплатова, и один из них, как гончая, рванул ко мне навстречу.

— Слушаю, товарищ майор.

— Капитану Решетникову передается секретная радиостанция. По возвращению бомбардировщика из полета радиостанцию изъять. Быстро сообрази бумажку, чтоб он подписал об обязательном уничтожении прибора при возможности его попадания в руки противника.

— Есть, сделаем.

Пока тот носился и организовывал импровизированную подписку о неразглашении, мы обговаривали все нюансы полета с экипажем самолета. Стрелка-радиста мы и не видели. Его в самом начале грозные сотрудники органов засунули в самолет, и он там сидел на боевом посту и с интересом поглядывал на нас сквозь прозрачные стекла верхней пулеметной турели.

Ну вот и все. Бумаги подписаны, я, тоже облаченный в тулуп, забрался в бомбовый отсек, раздался рев разогреваемых двигателей. Еще несколько минут — и самолет вырулил на взлетную полосу и стал разгоняться. Потом отрыв и незабываемое чувство невесомости, которое испытывают все, когда начинается полет. Правда, не все испытывают удовольствие от того, что содержимое желудка начинает проситься обратно. Тут как раз я и пожалел о том, что не полетел на Р-5. Он летал и потише, и пониже, а тут ДБ-3 поднялся на три километра, стало понятно, что мы точно не в сказку попали. Дуло из щелей немилосердно, и к тому же снаружи точно не май месяц, да еще и разреженность воздуха, не критичная, но все же неприятная сама по себе, стала добавлять дополнительные неприятные ощущения к общему списку моего недовольства. На связь вышел Решетников: