Напротив той двери, в которую мы вошли, вторая — вовсе без всякой подписи. Подойдя к ней, старлей-девица, аккуратно постучала, и приоткрыв, доложила:

— Товарищ полковник, Кошкин явился.

— Являются, Ниночка, черти во сне, — ответили ей добродушным басом, — давай его сюда.

Обернувшись ко мне, она кивнула, заходи, мол.

Полковник, значит.

Зайдя, я хотел было, щелкнуть каблуками, вытянуться и доложить по форме, но вместо этого немножко офигел. За совершенно пустым столом сидел широкоплечий крепыш, лет сорока, с коротким ежиком рыжеватых волос, треугольным лицом и круглыми оттопыренными ушами, одетый в цветастую рубаху-гавайку с короткими рукавами. И довершали картину глаза — небесно-василькового цвета.

Всяких полковников я повидал на своем веку, но такого легкомысленного вида, встречать не приходилось. Он приподнялся из-за стола.

— Ну, чего стоишь, как сосватанный, лейтенант Кошкин? Проходи не стесняйся, знакомиться будем. — протянул руку, — Михаил Юрьевич меня зовут, как Лермонтова. Тезки мы, значиться, с тобой в некотором роде.

Я приблизился и аккуратно пожал его твердую ладонь.

— Бери стул, присаживайся, — милостиво разрешил он, — разговор у нас с тобой будет. Ниночка, — обратился, к застывшей в дверях секретарше, — будь добра, набери Бориса Арнольдовича и пусть прихватит материалы по шифру 0301. И чаю нам сообрази с лейтенантом.

Ниночка беззвучно испарилась.

Михаил Юрьевич открыл ящик стола, достал оттуда листок с машинописным текстом, протянул мне.

— Вот, подпиши, пока суть да дело.

Взяв листок, я пробежал его глазами. Ну, конечно, «подписка о неразглашении», а чего я ожидал от этой конторы.

«…сведения, составляющие государственную тайну… предупрежден… за разглашение сведений… предусмотрена ответственность в соответствии со статьям уголовного кодекса…»

Все ясно — измена Родине — наказание: расстрел, через повешение. Даже дочитывать не стал, расписался и вернул листок.

Полковник лениво убрал листок обратно в стол и поднял на меня свои бирюзовые рентгены.

— Имя: Оккель Марк Генрихович, вам о чем-нибудь говорит?

Я аж вздрогнул. Дядя Марк… вот чего не ожидал, того не ожидал.

— Да, конечно, это мой родной дядя… по матери.

* * *

Мои родители умерли, когда мне было три года. Как мне сказали — погибли в автокатастрофе. А меня усыновил родной мамин брат — дядя Марк. В его семье и прошло мое детство. Мы жили в Ленинграде вчетвером: дядя Марк, его жена тетя Софья и её дочь, моя сводная сестра и ровесница Сашка.

Дядька, работал в каком-то закрытом ящике большим начальником, и был очень обеспеченным человеком. Жили мы в отдельной четырехкомнатной квартире в центре, имелась также, большая дача и машина «волга».