— Ого… — удивленно сказал дружинник, словно сам не ожидал такого эффекта.
Твари за дверью зашлись страшным воем, полным ярости и боли. Я зажал руками уши, не в силах выдержать этот адский концерт. Но вой быстро перешел в визг, внезапно оборвавшийся на самой высокой ноте, и все стихло. Свет погас. Стало темно, как в шахте.
Глава 10
— Ксаламассова матерь! — Хома, последовав примеру Тиши, уселся прямо на землю. — Что ж там такое случилось? Лопни все это небо! Не зря я шьеннский золотой выложил! Магики из Высоких Башен свое дело знают! «Кипящий туман» — это сила!
— Это что, дядь, за кипящий туман такой? — к ожившей Тише вернулось любопытство.
— Интересно, пигалица? И мне интересно… Думал, просто пыхнет, отпугнет тварей, но чтоб такое… — он, недоверчиво посопев, отвалил засов, и попытался отворить дверь. Та двигалась туго, преодолевая явное сопротивление.
В лицо дохнуло густым, банным паром. Как из хорошей русской парилки или, наоборот, турецкого хамама. Пар-туман клубился в коридоре, тугими плотными бурунами. А под дверью, брюхом кверху лежала гончая — обесцвеченная, как будто выцветшая кожа, бельма ослепших глаз, иглы выпали из спины и рассыпались рядом по земле. Страшилище сварилось заживо, как в скороварке. Под ступенями крыльца лежали и две её товарки. В той же степени готовности.
Туман, вернее банный пар, быстро остывая, уже не обжигал легкие при каждом вздохе. Он уходил в небо, растекался каплями по каменным стенам. Хома возился возле двери. Дохлую гончую он успел спихнуть с порога, и теперь рассматривал какую-то штуковину, прибитую к двери, примерно, в полутора метрах от пола. Штуковина представляла собой конструкцию из десятков тонких проволочек, сложным образом переплетенных между собой.
— Что это за макраме? — поинтересовался я.
— Амулет охранный… потому-то мы дверь поначалу и не видели! Точно такой, у Махи покойного, на сермяге был нашит, только размером поменьше. Я еще взять хотел, да поостерегся! С покойничков амулетки снимать — себе дороже станет!.. Я вот чего понять не могу…
— Что ты опять понять не можешь, баранья башка? — встряла, как всегда нетерпеливая, Тиша.
— Сударь!.. — взрыкнул дружинник. — Уймите же эту перхоть лобковую, чтоб не перебивала старших, а то я за себя не ручаюсь!
— И вправду, Тиша, можешь немножко помолчать? — мне было интересно дослушать размышления Хомы. Уязвленным таким предательством старшего товарища, почти брата, девчонка спустилась с каменного крыльца, и сделала вид, что изучает, сваренную вкрутую, гончую. Её тощая спина выражала презрение и полнейшее равнодушие к беседе.