Стены давили. Каморка, которая и раньше казалась тесной, сейчас сжалась до размеров гроба. Воздух был спёртый, кислый — пахло так, как пахнут все бедные петербургские квартиры: старым деревом, сыростью, безнадёжностью.

Я вышел на улицу.

Во дворе было сумрачно, хотя до вечера ещё далеко. Солнце сюда не заглядывало никогда — четыре стены поднимались вверх, оставляя наверху кусок серого неба размером с носовой платок.

Николай Степанович сидел на скамейке у стены и курил. Рядом на скамейке лежала газета.

— А, Вадим, — он поднял голову. — Добрый день.

— Добрый, — сказал я и сел рядом.

Николай посмотрел на меня.

— Что-то ты бледный, — сказал он. — Прям лица нет. Случилось что?

Я помолчал. Врать не хотелось. Да и смысла не было.

— Бывший начальник выписал мне волчий билет, — сказал я. — Циркуляр по всем медицинским учреждениям. «Политически неблагонадёжен, надлежит отказывать». Ни в одну больницу, ни на одни курсы меня теперь не возьмут.

Николай присвистнул.

— Извеков?

— Он самый. Точнее, его дядя. Но по просьбе племянника, это уж несомненно.

— Н-да. — Николай бросил окурок. — Ну, Вадим, порадовал ты меня.

— И это не всё, — я помедлил. — За мной, кажется, следят. Сегодня шёл от Обуховской — тип в сером пальто тащился следом от самой Фонтанки до Суворовского. Останавливался, когда я останавливался. Шёл, когда я шёл.

Николай крякнул. Помолчал, доставая новый окурок. Пальцы у него были ловкие, жилистые.

— Вот что я тебе скажу, Вадим. Про Извекова — того, который доктор, — слухи ходят. И слухи нехорошие. Даже до меня дошли, хотя, казалось бы, — он усмехнулся, — где я, а где Извеков. Он на Литейном, а я тут, на скамейке.

— Какие слухи?

— Разные. Что люди, которые ему поперёк дороги встали, потом жалели. Один лавочник, говорят, хотел на него жалобу подать — через неделю его в подворотне так отделали, что месяц лежал. Может, враньё, конечно. В Петербурге чего только не наврут. Но ты-то вон, говоришь, следят уже.

Он чиркнул спичкой.

— Тебе бы носить что-нибудь при себе, — сказал он негромко.

— Что?

— Ну, нож. Кастет. Что-нибудь такое. Опасно, конечно, если полиция задержит — обыщут, найдут, объясняй потом. Но хоть что-то. Уж лучше в тюрьму на месяц, чем в больницу на год.

Я вздохнул и посмотрел на него.

— Если их будет трое или четверо? — спросил я. — И они будут с чем-то посерьезней ножа?

— Не хватит, — сказал он честно. — Против четверых с ножами — никак не получится.

Он помолчал.

— Тогда, Вадим, тебе нужен ствол. Так просто ты его сейчас не купишь, ежели бумаги на тебя разосланы.

Он сказал это тихо, почти шёпотом. Покосился на окна.