— Погодите пилить. Дайте гляну.

Я взялся за ногу сам. Сперва искал, цела ли большая артерия. На тыле стопы, где ей положено биться, пульса не было. Ни толчка. Старик, глядя на мои пальцы, кивнул: мол, я же говорил.

Но я перенес пальцы за внутреннюю лодыжку и надавил. Раз, другой. Вот. Слабое, глубоко, еле уловимое, но было. Толчок. Еще один.

— За лодыжкой пульс есть, — сказал я. — Слабый, но есть.

— Почудиться может что угодно, — буркнул старший. — Да какая разница. На тыле нет, и все.

— Матвей. — Я взял его большой палец на ноге, потянул кверху. — Больно?

Он взвыл. Боль от простого потягивания была несоразмерная, дикая, будто я ему кость ломал, а я всего лишь тянул палец.

— Пальцами двигать можешь?

Он шевельнул, самую малость. Двигались.

Я провел острием иглы по коже стопы.

— Тут чуешь?

— Чую.

— А тут, меж большим и вторым?

— Глухо, — выдавил он. — Кое-как.

Я надавил на голень ладонью. Не поддавалась. Не мягкая отечная плоть, а тугая, как надутый бурдюк, почти деревянная. Вот оно. Все сходилось, одно к одному. Дикая боль от потягивания, каменное напряжение, чувствительность, что начала уходить не вся сразу, а с краю. Пульс на стопе пропал, да. Но он пропадает последним, когда все уже кончено, а тут еще не все. Тут нога не мертвая.

Фельдшер тем временем разложил на второй доске пилу и ампутационные ножи, в ряд. Поблескивали они жестоко.

— Ну-с, — сказал старший. — Довольно смотреть. Хлороформ, и с богом.

— Не надо хлороформа для ампутации, — сказал я. — Пилить не будем.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость, недостойную взрослого человека.

— Молодой человек, тут нечего спасать. Вы стопу видите? Она стынет на глазах.

— Вижу. Потому и не дам пилить.

— Пульса нет.

— Один есть. За лодыжкой. Артерия кровь пропускает, худо-бедно. А нога стынет оттого, что мышцы сдавили сами себя.

Старик нахмурился. Не понял моих слов.

— Как это — мышцы сдавили сами себя?

— А вот так. Их тяжестью помяло, они налились кровью и разбухли. А сидят они в плотном мешке, в оболочке, что не тянется. Раздуться некуда. Давление внутри поднялось до того, что пережало собственные мелкие сосуды и нервы. Кровь большой артерией еще идет, чуть-чуть, а до самих мышц и до стопы не доходит, потому что все внутри стиснуто. Нога пока живая. Ее душит собственная фасция.

Слово он это знал. Про Фолькмана, про ишемические контрактуры руки, писали еще лет двадцать как. Что мышца после нарушенного кровотока скрючивается и мертвеет, знали. А вот что с этим делать сейчас, покуда не поздно, не знал никто. Лечения не было, поэтому просто резали.