Я разжал онемевшие пальцы и откатился в сторону. Руки и грудь горели невыносимо. На коже предплечий виднелись черные, обугленные полосы, огромные пузыри, которые уже лопались, обнажая розовое, сочащееся мясо. Мысленно, с тихим содроганием, рванул за воображаемый рычаг внутри себя, отключая напор Духа.

Та кошмарная мощь, что держала меня на ногах и сломала Топтыгину хребет, исчезла, и даже та сила, что несла меня через лес, тоже пропала. Остался только изначальный я.

Со всех сторон навалилась пустота — липкая, давящая, тяжелее любых скал вокруг. И в эту пустоту хлынула боль. От ожогов, прожигающих до кости. От сломанной руки. От каждой порванной мышцы в ногах, в спине, в животе. Она затопила сознание, смыла все мысли.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Просто лежал на камне, глядя в задымленное небо, и хрипел. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох — глухим стоном. Но сквозь этот горячий туман агонии меня пронзила мысль.

Мундир.

Тот, последний. Которому Топтыгин приказал не лезть. Он был где-то тут. Наверняка наш бой ужаснул его и заставил отступить. Но теперь, когда жар пропал, он вернется. И если увидит, что я убил Топтыгина…

Либо добьет меня, либо сбежит. И они пришлют сюда полноценный боевой отряд. Тогда никакая инсценировка смерти, никакое прятанье в щели не спасет ни меня, ни тех, кого я оставил в деревне. Их возьмут в первую очередь. Чтобы наказать за мое бегство.

Вот только сейчас все эти мысли летали в голове дымом. Таким же неосязаемым, едким и бесполезным, как тот, что сейчас полз по земле, забиваясь в щели между камнями.

Будущего не существовало. Его сожгли, разбили, выдоили вместе с остатками силы. Существовало только «сейчас», и в нем было несколько простых фактов.

Я лежал на камнях и не мог пошевелиться. Мое тело было сломанной куклой, набитой тлеющей ватой боли. И где-то рядом, в этом же самом едком тумане, была она. Возможно, еще живая.

Я заставил мышцы шеи напрячься. Голова повернулась, скрипя позвонками. Боль вспыхнула с новой силой, отдавая в затылок и виски, но я проигнорировал ее, сфокусировав зрение, затуманенное слезами от дыма.

Волчица лежала неподалеку, метрах в десяти. Судя по положению, она ползла ко мне, чтобы помочь, но не выдержала и лишилась сил окончательно.

Ее черная грудь, огромная, как кузнечный мех, едва заметно поднималась и опускалась. Бок, уже раненый когда-то, а потом залепленный рванкой, теперь представлял собой ужасное, отталкивающее зрелище.

Шерсть на нем исчезла, обугленная кожа потрескалась, из трещин сочилась темная, почти черная жидкость. Местами виднелось мясо.