Такая смена «крыши» уже не считалась чем-то запретным, тем более что, насколько мне было известно, те торговцы предложили Лисицыну немаленький откуп.

Но на этом «суде» такие детали не имели ни малейшего значения. Имело значение только то, что Лисий Хвост потерял стабильный доход. И теперь, прикрываясь «справедливостью», хотел вернуть его обратно.

Я видел, как плечи Червина напряглись, как его рука потянулась вперед, чтобы жестом прервать эту ложь. Он уже открывал рот, кожа на скулах побелела от сдерживаемой злости.

Было очевидно, что сейчас должен был начаться спор с приведением аргументов, итогом которого будет голосование «судей», для которых ни один из озвученных фактов не будет играть роли. В отличие от выгоды в поддержке той или иной стороны конфликта.

С другой стороны, это была идеальная возможность для меня заявить о себе, переведя противостояние из обычного спора к столкновению личностей: моей и Лисицына, который прекрасно знал, кто я такой, и вряд ли был доволен тем, что у его старого врага вдруг появился настолько многообещающий протеже.

Так что я шагнул вперед раньше Червина. И на самом деле, помимо этого расчета, мной двигала еще и другая эмоция. Злоба.

Я не присутствовал при нападении Лисьего Хвоста, Обжорного Крюка и Тихого Яра на Червонную Руку два с половиной года назад. Но за четыре месяца, что я общался с ребятами из банды, успел наслушаться историй о том, как это было.

Каждый из бойцов Червина и даже некоторые из бойцов Ратникова мной воспринимались уже как хорошие приятели, а то и как члены не прямо очень дружной, но все-таки единой семьи, чьи проблемы были моими проблемами, и чья боль была моей болью. Поэтому рожа Лисицына, тем более когда он так нагло врал и коверкал факты, не могла не вызвать у меня жгучее желание засветить в его желтые зубы.

В буквальном смысле сделать это было для меня пока что невозможно. Даже если опустить вопрос того, что за ним стояли бойцы его банды, сам Лисицын был не слабее Червина, и мне пока что с ним было не тягаться.

Но возможности побить главу Лисьего Хвоста на «юридическом» поле сходки я упускать не собирался.

— Это ложь! — Мой голос ударил под высокие потолки склада — резкий, без тени сомнения. Я не сдерживал злобу, позволил ей литься свободно, демонстрируя по полной юношеский жар, который большинством присутствующих будет восприниматься однозначно: как слабость. Я смотрел прямо на Лисицына, не отрываясь, и указал на него пальцем: — Лживая, подлая сказка от лживого ублюдка!

Тишина повисла густая, тяжелая. Лисицын притворно приподнял брови, изобразив оскорбленное достоинство, но уголки его тонких губ дернулись. Он этого и ждал — эмоций, срыва. И то, что «младший Червин» сорвался вместо «старшего», для него мало что влияло.