Два других новеньких парня в лагере — близнецы. Я не помню их имен и не помню, чтобы они много говорили, когда Ханна нас знакомила. Они пристально смотрят, прищурив ярко-голубые глаза, как будто оценивают меня, чтобы либо убить, либо поцеловать. Я искренне надеюсь, что ни того, ни другого не произойдет, и обязательно отмечаю, что моя пара разговаривает с вождем. Они не выглядят дружелюбными. Ханна говорит, что они были какими-то гладиаторами. Я думаю, мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к ним. Долгое, очень долгое время.

Потом есть беременная Энджи, которая, кажется, держится особняком. Худощавая блондинка с миловидным личиком по имени Рэйвен (из всех возможных)(прим. с англ. — «Ворон») . Болтливая Деви, которая раньше была ученым, а теперь, похоже, намерена заговорить Лиз до упаду. Есть Тиа, которой на вид не больше шестнадцати, и Надин, у которой самые великолепные, натуральные, кудрявые локоны (я парикмахер-стилист, я замечаю волосы). Есть Стеф, рыжеволосая, как Харлоу, но без веснушек. Брюнетка. Девушка-латиноамериканка и филиппинка. Блондинка. Через некоторое время я достигаю точки насыщения и просто киваю, отказываясь от имен. Позже будет время узнать всех в лицо.

Они никуда не денутся.

По мере того как день подходит к концу, все больше людей возвращаются в лагерь. Фарли и Мёрдок возвращаются и обнимают меня, и я даже глажу глуповатого на вид Чомпи Фарли, который от счастья обслюнявливает мне руки, а потом пытается съесть мой рукав.

— Ему больше всего нравится вкус кожи того, кто нашел отклик, — говорит мне Фарли с дразнящей улыбкой.

— Я собираюсь сказать «фу» на это, — отвечаю я, потому что могу только представить, чем, черт возьми, пахнет Чомпи на моей коже. Завтра день стирки, это точно.

Она только смеется, довольная.

— За последние два оборота Луны я сменила больше кожи, чем за многие сезоны. Спрячь свои леггинсы, когда будешь спать по ночам.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что она знает, что мы нашли отклик. Я точно не распространялась об этом по всему лагерю — за исключением двух напряженно выглядящих близнецов, — потому что я не знаю, как Таушен хочет рассказать всем. Сделаем ли мы громкое объявление? Или будем вести себя спокойно по этому поводу?

— Как ты догадалась?

— Догадалась? — Она смеется, и улыбка озаряет ее хорошенькое голубое личико. — Никаких догадок. Я тебя слышу.

Я прикладываю руку к груди и, конечно же, моя вошь начинает напевать. Она становится все громче и громче, и мгновение спустя большая рука обнимает меня за плечи, и Таушен притягивает меня к себе, зарываясь носом в мои растрепанные, спутанные волосы.