— Пусть ворчат.
Я велел собрать всех. Говорил я коротко.
— Двое убиты не в бою. Убиты потому, что стояли кучей и топили кухню днём на бугре. Отныне: у котлов больше десяти не собираться. Движение — четвёрками, держать разрыв. На открытом месте не строиться вовсе. Кто соберёт кучу — ответит передо мной. Немец спросит вернее, но позже.
Ночью их лица я бы не разглядел. Тут разглядел.
Молчали они не в осуждение и не в сочувствие. Так молчат, когда начальник сказал вслух то, что уже поняли сами.
— Довольно. Разойтись по четвёркам.
Их развели.
Лыков подошёл ко мне перед сумерками. В руках он держал мешок, а в мешке лежало шесть ножниц для резки проволоки — тяжёлых, сапёрных, с длинной рукоятью, две совсем новые.
— Откуда это у тебя?
— Из парка, — сказал он.
— Это из какого парка?
— Из соседского.
Он поставил мешок к моим ногам и добавил, глядя в сторону:
— Расписку дал. Фамилию написал свою, часть — вашу. Ежели спросят, спросят с меня.
Спросить надлежало бы теперь же. Я взял одни ножницы, попробовал ход, вернул в мешок и велел раздать по четвёркам — по одним на партию, четвёртые в запас.
— Прохор Иваныч.
— Слушаю.
— Кость у нас теперь есть, а мяса нет. Ножницы не режут проволоку сами.
— Так режут-то люди, — согласился он. — А люди у нас со вчерашнего.
К вечеру список пришлось переписать. После потерь к выходу оставалось семьдесят девять. Я вернул в строй одного из рабочих — того, кто прошёл первые две задачи и свалился с доски, но не выругался. Так людей снова стало восемьдесят.
Во втором столбце против фамилий стояли ремёсла. Против фамилии Курочкина не стояло ничего: я не успел его спросить.
До срока оставалось три дня. За них мне следовало вывести на германскую проволоку и вернуть обратно восемьдесят человек, половина которых видела гранату только на смотру.
Я достал книжку и перечитал два столбца шагов, списанных в феврале с дёгтевской таблички. Шаги были ровные и убедительные. Убедительность бумаги в темноте не стои́т ничего.
— Игнат Матвеич. Ночью пойдём смотреть сами.
— Оно бы и не мешало, — отозвался Зотов от костра. — А то всё по бумажке ходим.
Глава 3 Своя полоса
Мы подошли тыловым ходом сообщения затемно. Впереди шёл Ковтун, за ним четвёрка охотников, дальше остальные, а я держался в середине, потому что начальнику в такой колонне место не впереди, а там, откуда слышно и голову, и хвост.
Ход сообщения был мой.
Его рыли в ноябре по моему приказу, и я помнил, где он делает лишнее колено, чтобы не тянуть по прямой под наблюдением. Колено стояло на месте. Доски на дне стояли на месте. И вода в нём стояла.