— Не режьте.
— Я и не режу. Я гляжу, куда она идёт.
Она шла в темноту, к их стороне, и обрывать её было нельзя по той же причине, по какой не бросают гранату в первую же минуту: пусть немец думает, что она цела.
Мы перешагнули через неё по одному, и последним перешагнул Бурцев, который со своей рукой сделал это хуже всех и всё-таки не задел.
Я присел на краю доски и посмотрел на растяжку, а потом на Дёгтева.
— Терентий Иваныч. Кто, кроме тебя и твоих двоих, знает про доски?
Дёгтев ответил не сразу.
— Я думал — никто.
Мы вернулись в третьем часу. Мокрые до пояса, все шестеро, и все целые, если не считать сумки.
В землянке я снял сапоги, вылил воду и сел писать.
Писать пришлось три вещи, и все три против того, что я привёз с собой из штаба.
Первое: проход по доскам известен противнику. Не наверняка — но растяжку он поставил не наугад, а поперёк единственного места, где по низине можно пройти.
Второе: у горловины две машины во фланг, и, покуда они целы, всё остальное значения не имеет.
Третье: он ходит сюда каждую ночь, и ходит между первой и третьей ракетой, и уходит вбок, а не назад.
Я перечитал написанное.
Выходило, что за один день я потерял бумагу, с которой ехал, и приобрел взамен три факта, из которых два — плохие.
Ковтун сидел у входа и точил лопату, слушая, как капает с шинели.
— Ваше благородие. Дозвольте сказать.
— Говори.
— Ежели он ходит всякую ночь в одно время, — сказал Ковтун, — так это не он нас сторожит. Это мы его можем сторожить.
Глава 4 Ночная работа
Сапёры пришли в шестом часу вечера, и было их девять при штабс-капитане.
Штабс-капитан представился Нестеровым, Петром Ильичом, снял фуражку, поглядел на низину и с фуражкой в руке спросил, где у меня вода стои́т выше всего.
— В середине, аршин с четвертью.
— А ходили вы по чему?
— По доскам через низину.
— Доски чьи, ваши?
— Унтер-офицера Дёгтева. Он их клал в ноябре и помнит.
Нестеров сперва трогал предмет, потом слушал объяснение. Левое ухо у него было в присохшей глине: землю он слушал часто.
— Мне сказано: придать в ваше распоряжение отделение с имуществом на одну ночь. Имущество — вот, — он мотнул головой на своих. — Ножницы восемь пар, маты четыре, вехи, шнур. Пироксилиновых шашек не дам и на подрыв не пойду: у вас проволока в трёх рядах, а до неё низина, и всякий подрыв тут — это фонарь на всю ночь.
— Подрыва не будет. Нужна тишина.
— Тогда мы сойдёмся.
План я держал в голове с вечера, а изложил на песке, у входа в землянку, при свече, накрытой ведром.
Немец ходит к рогаткам каждую ночь. Ходит между первой и третьей ракетой, работает у своей проволоки, прикрывает работу двумя стрелками, лежащими врозь, и уходит по короткому свистку вбок.