Вторая цепь вышла из-за гребня.

Молчанов сказал в трубку два слова, и свиридовские фугасные пришли прежде, чем вторая цепь дошла до середины поля. Шесть штук по балке — той самой, по которой к немцу выходит резерв.

Разрывы легли кучно. Я видел в бинокль, как чёрное встало столбом. В столбе что-то мелькнуло, и что — не различить.

Третья не пошла вовсе.

Всё это заняло двенадцать минут.

После этого в поле стало тихо, и слышно было, как раненые немцы ползут обратно, и как один из них кричит одно и то же слово, и как ему кто-то отвечает.

— Не бить, — сказал я.

— По ползущим не бьём, — подтвердил Зотов. — Патрон дороже.

* * *

Вторая волна пошла в четверть двенадцатого, и вот тут я понял, что имею дело с человеком, который умеет учиться быстрее меня.

Началось с их артиллерии.

Она ударила разом четырьмя батареями и ударила не по позиции, а по трём точкам, которые он записал утром: по левому краю, по брустверу и по горловине. То есть по местам, где мы стоя́ли, — а не по всей полосе, как бьют обычно.

Восемь минут они клали на эти три точки всё, что у них было.

Мы лежали в отростках, вжавшись. Земля шла волной. Сверху сыпало, и от каждого удара в грудь толкало изнутри.

Я считал не разрывы. Я считал промежутки.

Двадцать. Двадцать один.

Кто-то рядом молился вслух, и это было слышно только между разрывами, и оттого казалось, что он молится урывками.

Огонь перенесли дальше.

Тут порвался провод.

Молчанов ткнул трубку телефонисту, сказал два слова и ушёл вдоль линии на четвереньках, и его понесло в дым, и больше я его до конца дела не видел.

Вторая волна шла низиной.

По воде, по бедро, растянувшись — тем самым путём, каким ночью шли мы, и это была вторая вещь, которой он у меня научился за сутки.

Их встретил Ковтун.

Команды он не ждал. У него была задача — правый край, и он её знал.

Из воды в шестидесяти шагах поднялись первые. Он положил на них трофейный пулемёт и держал, покуда не сорвал ленту.

Ленту меняли под огнём. Второй номер поймал её мокрыми руками и завёл не с той стороны.

Ковтун ударил его по руке. Молча. Тот завёл заново.

Машина молчала. Немец прошёл за это время шагов пятнадцать.

Больше он их не прошёл.

Слева одновременно ударили в стык.

Двадцать или тридцать человек — не считал — вышли на левый край Турова, где начинался забитый нами ход сообщения, и вышли грамотно, разом, забрасывая перед собой гранатами.

Туров успел развернуть машину. Расчёт срезали в первую минуту.

Дальше пошло то, что я видел уже дважды и чего не могу описать иначе: ближний бой в окопе, где нет ни строя, ни выстрелов.

Я взял вторую точку гранат и повёл туда кучу — всех, кто был у меня в середине, кроме тех, что при второй машине.