За двенадцать суток эта полоса набралась.

Часть, шедшая нам навстречу, — то, что от неё осталось, — растянулась на полверсты и шла не в ногу, и офицер, ехавший при ней верхом, спал в седле.

Их вели на отдых, и по ним было видно, чем этот отдых заслужен.

Шли они с оружием и в порядке — то есть винтовки были у всех и никто не тащил чужого мешка, — и всё-таки это была не колонна, а очередь: люди двигались с той скоростью, с какой мог идти самый медленный.

У половины шинели были в глине по грудь: значит, ползли, и ползли не раз.

Двое несли третьего на скрещённых руках, и он не был ранен — он спал.

Я приказал шофёру принять к обочине и пропустить.

Один из них, проходя, поглядел на наш автомобиль и на меня и сказал соседу негромко, но так, что я услышал:

— Начальство поехало смотреть.

Он был прав, и возразить ему было нечего.

* * *

Батальон Сотникова стоял в двух верстах за поворотом, и подполковника я нашёл не в землянке, а на ходе сообщения: он спал сидя, привалившись к стенке, с планшетом на коленях, и денщик стоял рядом и никого не подпускал.

Я велел его не будить и обошёл участок сам.

Через сорок минут он нашёл меня на левом краю выступа, и первое, что он сказал, было:

— Вы Северцев. Мне про вас писали. Извольте принимать, я вам покажу.

Ему было под пятьдесят, он не брился, и глаза у него были такие, какие бывают у людей, которые давно спят по полтора часа.

Он показывал долго и показывал хорошо.

Выступ был именно тот, что я видел на карте: узкий, вдавленный в германскую линию как язык, шириной в двести шагов и в полтораста глубиной. Взяли его в ночь на восьмое, взяли лихо и, по всему судя, правильно. А дальше случилось обыкновенное: немец не стал контратаковать в лоб. Он оставил свои окопы по бокам выступа и стал бить по нему вдоль, с двух сторон, из пулемётов и бомбомётов, и делал это девять суток, днём и ночью, не позволяя ни углубить окоп, ни вынести раненых, ни подвезти воду.

— Сколько вы за него положили?

— С восьмого — четыреста тридцать, — сказал Сотников. — Из них за самый штурм сорок. Прочих он выбил после.

Он показал залитые ходы, блиндажи, смотревшие не в ту сторону, наспех срубленные ступени и пристрелянное место бывшей кухни.

Показал раненых, которых не могут вынести днём, — они лежали в нише под накатом и молчали.

За эти дни люди выучились молчать: под огнём кричать бесполезно, в тишине — опасно.

Фельдшер при них был один, и у него кончился йод.

— Спирт остался?

— Спирту, ваше благородие, полторы бутыли, — сказал фельдшер. — Только я его берегу на обработку. Ежели раздать людям, теплее им будет ненадолго, а мне раны обработать будет нечем.